из машины.
— Запомню, — отвечает Андрей Викторович, обходя автомобиль и открывая передо мной дверь в помещение. — Но это не значит, что перестану говорить правду.
Внутри оказывается шумно, тепло и неожиданно живо. Музыка играет негромко, по дорожкам с грохотом катятся шары, где-то смеются подростки, у соседнего столика компания взрослых мужчин спорит, кто следующий бросает, пахнет пиццей, кофе и сладким сиропом. Все это настолько не похоже ни на больницу, ни на мой офис, ни на благотворительный вечер, что я на несколько секунд теряюсь.
Стою посреди этого яркого, немного нелепого пространства и чувствую себя человеком, которого внезапно выдернули из привычной клетки.
Андрей Викторович тем временем спокойно подходит к стойке, что-то говорит администратору, оформляет дорожку и возвращается ко мне с парой смешных бело-синих ботинок.
— Сбросьте туфли.
— Что?
— Туфли, Алла Сергеевна. На дорожку в них нельзя. Да и вам будет удобнее. Вам принесут специальные тапочки.
Опускаю взгляд на свои туфли. Черные, красивые, дорогие, с тонкими ремешками вокруг щиколотки. В них я чувствовала себя собранной, строгой, защищенной. В них можно стоять на сцене, произносить речь, принимать благодарности, держать дистанцию и не позволять никому подойти слишком близко. А в этих смешных ботинках… в них я буду выглядеть обычной.
Не Аллой Сергеевной.
Не спонсором.
Не руководителем фирмы.
Просто женщиной, которая пришла в боулинг с мужчиной.
Почему-то именно это пугает сильнее всего.
— Вы слишком серьезно смотрите на обувь, — замечает Андрей Викторович.
— Я вообще ко многому отношусь серьезно.
— Заметил. Поэтому сегодня будем лечить.
— Вы же больше не мой врач.
— Сегодня — нет. Сегодня я мужчина, который пригласил вас на свидание.
Воздух будто густеет. Резко отвожу взгляд, присаживаюсь на диванчик у дорожки и начинаю расстегивать ремешок на туфле. Пальцы вдруг становятся непослушными, ремешок не поддается, а Андрей Викторович, как назло, стоит рядом и молчит. Не помогает, не торопит, не отпускает шуточек. Просто ждет, пока я сама справлюсь.
И это почему-то действует сильнее, чем если бы он наклонился и начал расстегивать мои туфли сам.
Снимаю одну. Потом вторую. Ступни тут же почти болезненно расслабляются, щиколотки ноют от облегчения, и я понимаю, насколько устала за этот бесконечный день. Надеваю принесенные им ботинки, завязываю шнурки и поднимаюсь. Платье мягко скользит по ногам, открытая спина чувствует прохладный воздух, волосы касаются плеч, а Андрей Викторович смотрит на меня так, будто я не в нелепой обуви стою посреди боулинга, а сошла с обложки какого-то журнала.
— Не смотрите так, — произношу резче, чем хотела.
— Как?
— Будто…
Замолкаю.
“Будто я вам нравлюсь”, — проносится у меня в голове.
Вот только сказать это вслух не могу.
Мужчина чуть прищуривается, но не заставляет меня продолжать.
— Пойдемте, — говорит вместо этого. — Буду учить вас играть.
Глава 19
Первые десять минут я уверена, что это свидание — ошибка… огромная, нелепая ошибка, которую нужно было остановить еще на больничной парковке. Шар оказывается тяжелым, пальцы неудобно проваливаются в отверстия, дорожка тянется куда-то слишком далеко, а кегли, кажется, специально стоят так насмешливо ровно, будто заранее знают: я их не собью.
Первый бросок уходит в желоб почти сразу.
Второй — тоже.
Третий катится медленно, унизительно медленно, задевает одну-единственную кеглю, и та лениво падает, будто делает мне одолжение.
— Великолепно, — говорит Андрей Викторович.
— Не издевайтесь.
— Я абсолютно серьезен. Одна кегля — это уже начало.
— Начало позора.
Мужчина смеется.
Не громко, не обидно, а тепло, низко, с той самой хрипотцой, от которой у меня почему-то замирает дыхание.
— Вы не умеете проигрывать, — произносит Андрей Викторович как факт.
— Я не люблю делать что-то плохо, — признаюсь в своей слабости.
— А если попробовать не делать идеально? — мужчина выгибает бровь.
Смотрю на него так, будто он предложил мне выйти на улицу босиком.
— Зачем?
— Чтобы отдохнуть.
Отдохнуть.
Слово простое, обычное, но для меня почему-то почти чужое. Я давно не отдыхала по-настоящему. Даже когда сидела дома одна, даже когда смотрела фильм, даже когда пила кофе утром у окна, внутри все равно продолжала работать какая-то часть меня — считала, проверяла, контролировала, держала оборону. Потому что стоило расслабиться, как прошлое тут же находило щель и просачивалось внутрь.
А сегодня…
Сегодня прошлое пришло само. Вломилось в офис, потом на благотворительный вечер, потом в кабинет Андрея Викторовича. Кричало, обвиняло, требовало, тянуло из меня очередную часть жизни, словно я действительно создана для того, чтобы меня разбирать по кускам.
— Алла Сергеевна, — голос Андрея Викторовича возвращает меня обратно.
Вздрагиваю и понимаю, что стою с шаром в руках и смотрю в одну точку.
— Что?
— Вы опять ушли куда-то далеко, — усмехается мужчина.
— Неважно, — отмахиваюсь.
— Важно. Но сейчас не будем туда ходить, хорошо?
Андрей Викторович подходит ближе. Берет другой шар, темно-зеленый, тяжелый, с глянцевым блеском, и вкладывает его мне в руки.
— Сейчас ваша задача — просто расслабиться, — не произносит, требует. Странно, что у меня внутри не поднимается волна протеста, когда слышу подобное обращение. Мне хочется… подчиниться? Вот же черт! — Забыть обо всем: о племяннице, бывшем, болезни, работе, обещаниях, которые вы давали самой себе. Обо всем.
Резко поднимаю глаза на Андрея Викторовича.
— Вы слишком много себе позволяете, — стискиваю челюсти.
— Знаю, — спокойно отвечает он. — Но иначе вы снова сбежите в голову.
Хочу сказать, что не сбегаю… что у меня просто есть мозг, которым я привыкла пользоваться… что этот мужчина не имеет права так точно видеть меня насквозь. Но слова не идут, потому что внутри что-то болезненно дергается от его фразы.
Сбежите в голову.
Да, я именно так и делаю — сбегаю в голову. Снова и снова. Думаю, анализирую, вспоминаю, сравниваю, выстраиваю стены. В голове безопаснее, можно спрятаться от тела, которое помнит прикосновения, от сердца, которое однажды уже поверило не тому человеку, от желания, которое сейчас, против моей воли, медленно просыпается рядом с этим мужчиной.
— Держите шар вот так, — Андрей Викторович показывает, но я все равно делаю неправильно.
Очередной бросок снова выходит ужасным. Шар уходит в сторону, в желоб, и я раздраженно выдыхаю:
— Да что ж такое…
— Вы слишком зажимаете кисть, — констатирует мужчина.
— Может, просто у меня нет таланта? — тяжело и немного обреченно вздыхаю.
— Талант тут ни при чем, — хмыкает Андрей Викторович.
— Очень утешительно, — закатываю глаза.
Хочется обидеться на мужчину, но почему-то не могу. Где-то глубоко внутри себя понимаю, что сейчас напоминаю маленькую девочку, которой нужно все и сразу, иначе она разрыдается.
— Вам нужно почувствовать движение, а не пытаться командовать шаром, — объясняет доктор.
— Я не командую шаром! —
