Ага-ага, еще бы и ножкой топнула.
Как Андрей Викторович терпит меня и мое сегодняшнее поведение? Похоже, у него действительно ангельское терпение, раз он совершенно спокойно произносит:
— Командуете. И, кажется, он сопротивляется.
Невольно смеюсь. Коротко, неожиданно для самой себя. Смех вырывается как-то сам, ломает напряжение, и я вдруг понимаю, что уже несколько минут не думала о Кристине. Не слышала в голове ее “я умру”. Не видела лицо Льва. Не представляла больничную палату, аппарат диализа, свои руки с синяками от игл.
Я просто стою в боулинге, в смешных ботинках, в вечернем платье, рядом с мужчиной, который почему-то решил, что лучший способ вытащить меня из ада — заставить катать шары.
И это работает.
Черт побери, это работает.
— Еще раз, — говорит Андрей Викторович.
— Вы издеваетесь? — вздыхаю.
— Нет, учу, — мужчина улыбается уголками губ.
— Слишком настойчиво.
— Я врач, — он пожимает плечами. — Это профессиональное.
Андрей Викторович подает мне шар, и я снова пытаюсь. Сначала пальцы ложатся неправильно, потом я слишком резко замахиваюсь, потом спотыкаюсь почти на ровном месте, потому что подол платья мешает сделать шаг. Андрей Викторович мгновенно оказывается рядом, придерживает меня за локоть, и я чувствую его ладонь — теплую, сильную, уверенную.
— Осторожно, — журит он.
— Я в порядке, — выдыхаю слишком быстро.
— Вижу, — смотрит на меня с нежностью.
— Не надо меня держать, — жар распространяется по всему телу от простого мужского прикосновения.
— Тогда не падайте, — произносит он с хрипотцой в голосе.
Желудок делает кульбит. Но я быстро беру себя в руки и делаю шаг в сторону, создавая между нами хоть немного расстояния и лишая себя поддержки Андрея Викторовича в виде его руки,
Мужчина же опять улыбается, и злиться, хотя я пытаюсь, почему-то становится невозможно.
Следующий бросок тоже проваливается. Шар снова уходит в желоб, и я уже не выдерживаю — отворачиваюсь, закрываю лицо ладонью и тихо стону.
— Это унизительно, — огорченно стону.
— Это игра, — спокойствию мужчины можно позавидовать.
— Для вас — игра. Для меня — доказательство того, что некоторые вещи лучше не начинать.
— Нет, — говорит он уже серьезнее. — Для вас это доказательство того, что можно ошибаться и ничего страшного не случится.
Замираю.
Фраза вроде бы простая, но бьет куда-то глубоко. Туда, где живет та самая Алла, которая однажды ошиблась в мужчине и заплатила за это почкой, браком, семьей, верой в себя и почти жизнью. Туда, где до сих пор лежит страх: если ошибешься снова — не выживешь.
Андрей Викторович будто понимает, что попал в больное место. Подходит ближе, но не трогает.
— Алла, — впервые за вечер произносит без отчества.
И от этого у меня внутри все сжимается.
— Не надо, — шепчу я.
— Что не надо?
— Так меня называть.
— Почему?
Потому что так слишком близко. Потому что “Алла Сергеевна” — безопасно, это броня, табличка на двери кабинета, подпись в договоре, имя женщины, которую уважают и боятся. А “Алла” — это я. Настоящая. Та, которая когда-то плакала в больничном туалете. Та, которая ночью смотрела фотографии бывшего мужа с племянницей. Та, которая сейчас стоит посреди боулинга и боится не шара, не игры, а собственных чувств.
— Просто не надо, — повторяю тише.
Мужчина несколько секунд смотрит на меня, потом кивает.
— Хорошо. Тогда еще один бросок, Алла Сергеевна.
Смешок вырывается помимо воли.
И это спасает.
Напряжение немного отступает, я снова беру шар, снова становлюсь у дорожки, снова пытаюсь выстроить движение, но ничего не выходит. Андрей Викторович наблюдает пару секунд, потом медленно подходит ко мне сзади.
Я чувствую это раньше, чем вижу — по коже пробегает дрожь.
— Что вы делаете? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Исправляю технику, — произносит он чуть ли не шепотом.
— Я могу сама, — пищу. Черт, я действительно пищу.
— Можете, — в голосе мужчины не слышится ни доли сомнения. — Но пока не получается.
— Очень тактично, — качаю головой.
— Зато честно, — выдыхает он мне в макушку, а я подскакиваю.
Андрей Викторович становится совсем близко. Настолько близко, что его грудь касается моей спины, и я мгновенно перестаю дышать.
Глава 20
Все вокруг будто отдаляется — музыка, смех, грохот шаров, голоса людей. Остаются только ощущения от мужского прикосновение. Тепло тела Андрея Викторовича, которое проникает через тонкую ткань моего платья. Его дыхание у моего виска. Мужская рука, которая осторожно ложится поверх моей, направляя пальцы в отверстия шара.
Сердце начинает колотиться так сильно, что мне кажется — Андрей Викторович услышит.
Обязательно услышит.
— Дышите, — тихо говорит он.
— Я дышу.
— Нет.
Хочется спорить, но я слишком быстро понимаю, что мужчина прав.
Воздух действительно застрял в легких. Ком подступил к горлу, руки стали ватными, а тело — слишком живым, слишком чувствительным, слишком моим, хотя я столько лет старалась забыть, что оно вообще умеет хотеть чего-то, кроме покоя и безопасности.
— Просто расслабьтесь, — говорит Андрей Викторович у самого уха. — На секунду. Не думайте о том, что было. Не думайте о том, что будет. Не думайте обо мне, если это мешает. Думайте только о движении.
Не думайте обо мне.
Как будто это возможно, когда мужчина стоит за спиной, прижимаясь ко мне грудью, когда его ладонь лежит на моей талии, когда пальцы второй руки накрывают мои, когда от него пахнет холодным воздухом, дорогим одеколоном и чем-то теплым, человеческим, настоящим.
Закрываю глаза.
Всего на мгновение.
И вдруг понимаю, что действительно забываю.
Сначала исчезает Кристина. Ее голос, ее слезы, ее обвинения, ее “ты должна” растворяются где-то на краю сознания, словно их заглушает шум боулинга. Потом уходит Лев — его серые глаза, его холодное “ну… не болей”, его рука, когда-то такая родная, а потом ставшая чужой. После этого отступает болезнь, страх за почку, больничные стены, таблетки, ограничения, бесконечная необходимость беречь себя так, будто я хрустальная.
Остается только тепло за моей спиной.
Только мужская рука на моей талии.
Только мое сердце, которое почему-то бьется уже не от страха.
— Вот так, — шепчет Андрей Викторович. — Теперь шаг. Не спешите. Я рядом.
Слова мужчины почему-то бьют сильнее любого признания.
Я рядом.
Лев тоже когда-то был рядом. Говорил, что никогда не бросит… что я его жизнь… что мы справимся со всем. А потом ушел, когда я стала слабой, больной, неудобной. Именно поэтому нельзя верить словам. Нельзя. Нельзя снова позволить мужчине стать опорой, потому что если он отойдет, ты рухнешь.
Но Андрей Викторович сейчас не обещает вечность.
Он просто держит меня за талию и направляет мою руку.
И этого оказывается достаточно, чтобы я сделала шаг.
Потом
