его “гениальная” идея, и я начну кидаться образцами плитки.
— Не надо кидаться плиткой, она дорогая, — зачем-то отвечаю.
Мария вдруг прищуривается:
— Так. С тобой точно что-то не то.
— Почему?
— Потому что обычно ты бы уже ледяным голосом попросила меня не драматизировать, потом сама позвонила бы клиенту и разнесла его на молекулы. А сейчас сидишь и улыбаешься.
Я улыбаюсь?
Пальцы сами касаются губ, и мне становится неловко, почти смешно. Господи, я действительно улыбаюсь. Не широко, не радостно, но уголки губ предательски тянутся вверх, будто вчерашний вечер оставил на мне какой-то след, который невозможно стереть ни работой, ни Дмитрием, ни всеми его идиотскими правками.
— Просто утро нормальное, — говорю сухо, пытаясь вернуть лицу привычное выражение.
Мария смотрит так, будто не верит ни единому слову, но, к счастью, не лезет в душу. Она вообще умная девочка. Вовремя чувствует, где можно давить, а где лучше отступить.
— Ладно, — бурчит архитектор, забирая планшет со стола. — Я пока займусь другими проектами. Но если он продолжит трепать мне нервы, я сразу буду переправлять его на тебя. Согласна?
— Согласна. Иди. Я правда все решу. И позвоню Дмитрию, не переживай.
Мария кивает, бросает последний подозрительный взгляд на мое лицо и выходит. Дверь за ней закрывается, а я еще несколько секунд смотрю на гладкое дерево, не двигаясь. В кабинете тихо. За стеклянной перегородкой слышатся голоса сотрудников, в коридоре кто-то проходит мимо, у меня на столе остывает кофе, а в вазе стоят белые пионы, которые я сама купила утром. Сама. Хотя обычно не покупаю себе цветы без повода. Сегодня почему-то захотелось.
Наверное, потому что вчера Андрей Викторович довез меня до дома и не стал сразу уезжать. Проводил до подъезда, стоял рядом под желтым светом фонаря — высокий, спокойный, в темном пальто, с чуть растрепанными волосами и этим своим невозможным взглядом, от которого все мои разумные мысли разбегались, как испуганные птицы. Я тогда еще пыталась держаться. Делала вид, что все нормально, что никакого боулинга, никакого смеха, никаких его рук на моей талии не было. Но он, кажется, видел меня насквозь.
— Завтра я заеду за вами, — сказал мужчина, когда я уже потянулась к двери подъезда.
— Андрей Викторович…
— Андрей, — поправил он спокойно. — Кажется, после того, как вы бросались мне на шею, мы можем перейти на “ты”.
Щеки вспыхнули так резко, что даже ночной холод не спас.
— Это было случайно.
— Конечно, — в его голосе прозвучала улыбка. — Именно поэтому мне понравилось.
Я тогда, кажется, даже воздухом подавилась. Хотела сказать что-то острое, привычное, чтобы поставить между нами стену, но вместо этого только опустила взгляд на его руку. Большую, теплую, сильную. Ту самую руку, которая удерживала меня за талию, когда я пыталась отступить и снова спрятаться в свою безопасную холодность.
— Завтра, — повторил он уже тише. — В шесть. И, Алла, не прячься за работой.
Вот тогда сердце ударило совсем неразумно.
Алла.
Не Алла Сергеевна.
Просто Алла.
И почему-то я не попросила больше так меня не называть.
Воспоминание накрывает так сильно, что приходится прикрыть глаза. В груди становится тепло, в животе — тревожно, на губах опять появляется глупая улыбка. Страшно. Очень страшно. Потому что все происходящее между мной и… эм… Андреем слишком похоже на начало чего-то, а я обещала себе больше никогда не начинать. Не смотреть на мужчин так, будто они могут принести не только боль. Не позволять им становиться ближе, чем нужно. Не ждать звонков, не думать о встречах, не выбирать платье утром так долго, будто от него зависит что-то важное.
А сегодня я выбирала.
Стояла перед шкафом почти сорок минут, злилась на себя, на платья, на собственное отражение, а потом все равно выбрала темно-зеленое платье по фигуре, строгое, но не холодное, с тонким ремнем на талии и мягким вырезом, который не открывает лишнего, но почему-то делает шею длиннее, а ключицы — заметнее. Волосы оставила распущенными. Макияж сделала чуть теплее обычного. Даже духи выбрала не офисные, а те, которые не доставала уже несколько лет.
Для работы, конечно.
Ага.
Еще бы себе поверить.
Телефон на столе вибрирует, и имя на экране моментально возвращает в реальность.
Дмитрий.
Смотрю на вызов и чувствую, как внутри поднимается неприятная усталость. Не страх. Не растерянность. Именно усталость от мужчин, которые не понимают слова “нет”, от их самоуверенных голосов, липких взглядов и привычки считать, что любая женщина рано или поздно должна уступить, если достаточно настойчиво давить. Но сегодня почему-то не хочется терпеть. Не хочется сглаживать углы. Не хочется быть профессиональной за счет собственного отвращения.
Медленно беру второй телефон, включаю диктофон и кладу его рядом экраном вниз.
Потом принимаю вызов, нажимаю кнопку громкой связи.
— Алла Сергеевна, — голос Дмитрия звучит слишком довольно, будто мы с ним не проект обсуждаем, а давно играем в какую-то понятную только ему игру. — Доброе утро. Надеюсь, вы уже соскучились.
Меня передергивает.
— Дмитрий, архитектор передала мне ваши новые… пожелания, — последнее слово буквально выплевываю.
— О, вот как быстро, — он усмехается. — Прекрасно. Значит, у нас есть повод встретиться. Предлагаю сегодня поужинать и спокойно все обсудить. Без этих ваших нервных сотрудников.
Вдох.
Выдох.
Спокойно, Алла. Спокойно.
— Нет, — произношу ровно. — У нас нет повода для ужина.
На том конце повисает короткая пауза, и почему-то я почти вижу, как мужчина улыбается. Холеный, самодовольный, с кольцом на пальце, которое его совершенно ни к чему не обязывает.
— Вы все еще сопротивляетесь? — тянет Дмитрий. — Зря. Мне нравятся своенравные женщины, но всему есть предел.
— Что ж… я вас предупреждала, — говорю, чувствуя, как пальцы крепче сжимают корпус телефона. — Мы отказываемся от вашего проекта.
Пауза на той стороне вызова становится другой.
Густой.
Злой.
— Что вы сказали? — рычит мужчина.
— Мы отказываемся от вашего проекта, — повторяю также четко. — Я просила вас не перегибать и соблюдать рабочие границы. Вы меня не услышали. Найдите, пожалуйста, другого дизайнера.
Несколько секунд он молчит. Настолько долго, что где-то на заднем плане слышно, как тикают часы. А потом Дмитрия прорывает.
— Ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь? — голос мужчины мгновенно становится резким, визгливым, мерзким. Вся сладость слетает, как плохо приклеенная маска. — Я вашу шарашкину контору уничтожу. Ты у меня потом по судам бегать будешь и умолять, чтобы я снова отдал тебе проект!
Сердце дергается, но не проваливается.
Раньше, возможно, стало бы страшно. Раньше я начала бы считать риски, думать о репутации, о деньгах, о том, сколько людей у меня в штате и как одна истерика богатого клиента
