этого хватает, чтобы я почувствовала, как воздух между нами становится тяжелым.
Он смотрит прямо в глаза.
— Ты уволена.
21 глава
Такси едет слишком медленно. Или слишком быстро — я уже не понимаю.
Слезы катятся сами. Горячие, соленые, и никак не останавливаются. Я даже не всхлипываю — просто реву, тихо и безнадежно, как маленькая девочка, у которой отобрали весь мир. Грудь сдавило так, что каждый вдох дается с трудом. Водитель косится в зеркало, но молчит. И хорошо. Если бы он сейчас сказал хоть слово сочувствия — я бы развалилась на куски прямо на заднем сиденье.
Лбом упираюсь в холодное стекло. Оно запотевает от моего дыхания. За окном все мутное — фонари, дома, голые деревья. Расплывается. Будто город тоже плачет. Будто ему тоже больно…
Начался дождь. Как в дешевом кино.
Как он мог?
Как он мог, черт возьми?
После вчерашнего. После всего.
Смотрел в глаза — так, что у меня колени подкашивались. Держал — так, будто я хрустальная и он боится сломать. Шептал мое имя — так, будто ничего важнее на свете нет и никогда не было…
Он же знает. Знает, как тяжело мне было отключить голову. Перестать анализировать. Довериться. Просто — почувствовать. Я столько лет строила стены, а он разрушил их за одну ночь. Одним взглядом. Одним прикосновением.
Лучше бы не отключала эту чертову голову…
А потом — «ты уволена». И все.
Как будто я — вещь. Удобная, хорошая. Поиграл и выбросил. Временная.
Господи, как больно…
Закрываю лицо руками. Пальцы мокрые и дрожат. В горле стоит ком.
Маша… Ей будет больно…
При мысли о ней что-то рвется внутри — там, где стучит сердце. Рвется с таким звуком, что я задыхаюсь.
Как теперь без ее утренних обнимашек? Без «Женя, расскажи про фею, ну пожа-а-алуйста, еще одну, последнюю-распоследнюю»? Без того, как она засыпает у меня на коленях днем и держит за руку своими крошечными пальчиками — крепко-крепко, будто боится, что исчезну?
Я обещала ей не исчезать.
Обещала.
Я привязалась.
Слишком сильно. Непростительно сильно.
К ней — как к дочке, которой у меня нет и, может, никогда не будет.
К нему — как к мужчине, которого, оказывается, ждала всю жизнь. Не зная. Не веря, что такие вообще существуют.
А теперь — пустота. Черная дыра где-то в груди. Засасывает все — мысли, чувства, надежды. Остается только боль. Тупая, ноющая, бесконечная.
Дома бросаю куртку прямо на пол. Не разуваюсь даже — какая разница. Дохожу до кровати, падаю лицом в подушку. Она сразу становится мокрой. Рыдаю — глухо, надрывно, некрасиво. Воздуха не хватает. Тело трясется. Из горла вырываются какие-то звериные звуки — и мне плевать.
Хорошо, что мамы нет. Уехала к тете на пару дней.
Увидела бы меня такую — начала бы обнимать, расспрашивать, жалеть. И я бы точно сломалась. Рассказала бы все. А потом окончательно сгорела бы от стыда.
Плачу, пока слезы не заканчиваются. Пока не остается ничего — только пустая оболочка. Потом просто лежу, свернувшись клубком. Обнимаю подушку. Смотрю в потолок. Глаза горят, веки опухли.
Что теперь?
Куда?
Как жить, когда внутри — выжженная пустыня? Когда все, что было важно, растоптали и швырнули тебе в лицо?
Вечер наступает незаметно. За окном темно. В квартире тихо — так тихо, что в ушах звенит. Я лежу в темноте и даже не двигаюсь. Нет сил. Нет желания. Ничего нет.
И тут…
Телефон вибрирует на тумбочке. Вздрагиваю всем телом. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на экран — и мир замирает.
Влад.
Сердце сжимается так, что перед глазами темнеет. Больно. Страшно. Ненавижу себя за то, что сразу же верю, что он будет извиняться…
Тянусь к телефону медленно, будто он может укусить. Или взорваться. Или... Не знаю.
Беру. Прижимаю к уху. Молчу. Не могу выдавить ни слова — горло перехватило.
И вдруг — детский голос. Звонкий. Счастливый. Такой родной, что слезы снова подступают к глазам.
— Женя-я-я-я! Женя, спускайся! Мы приехали! Ну пожа-а-алуйста!
Маша.
Боже мой. Маша.
Вскакиваю так резко, что голова кружится. Ноги сами несут к окну — я даже не успеваю подумать.
Отдергиваю штору дрожащими руками.
Внизу — черный Mercedes. Фары горят, пробивая темноту. А рядом — он.
Влад.
В темном пальто, без шапки, волосы растрепал ветер. Стоит под моими окнами. Под зонтиком. Рядом стоит Маша. В розовой шапке с дурацким помпоном, в любимой куртке. Машет мне так отчаянно, что чуть не падает. Улыбается.
— Женя! — кричит она, и ее голосок разносится по всему двору. — Папа сказал, мы тебя заберем!
Влад что-то ей говорит, я слышу его голос, но не разбираю, что именно он сказал.
Сердце пропускает удар. Потом два. Потом начинает биться так быстро, что в ушах шумит.
Стою, прижав ладонь к стеклу.
Влад поднимает голову. Находит меня взглядом — сразу, безошибочно, будто всегда знал, где именно мое окно.
И смотрит.
А потом медленно поднимает руку. И манит вниз.
У меня подкашиваются колени.
Не помню, как натянула кроссовки. Не помню, как выскочила из квартиры. Лифт ждать не было сил — летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упала дважды.
Выскакиваю на улицу — холодный воздух бьет в лицо. Дождь мелкий, колючий, мгновенно оседает на волосах. Глаза наверняка красные, опухшие, нос распух, на щеках — следы от слез. Я похожа на чучело.
Плевать.
Маша вырывает ручку из руки Влада раньше, чем я успеваю сделать три шага. Бежит ко мне. Врезается в меня, обнимает за бедра, утыкается в живот..
— Женя! Женя!
Ее ручки обвиваются вокруг меня. Прижимается всем телом.
Хватает за руку. Тянет к машине.
— Поехали! Поехали скорее! Я так соскучилась! Ты же поедешь, да? Да? Скажи, что поедешь!
В ее голосе — настоящее отчаяние. Как будто от моего ответа зависит весь ее маленький мир.
Я присаживаюсь перед ней на корточки. Колени мокрые от дождя — плевать. Она обнимает меня за шею — крепко, отчаянно, вцепившись пальцами в мою толстовку.
И вдруг всхлипывает.
Громко. Надрывно. Так, что у меня все переворачивается внутри.
— Я не хочу тебя отпускать, — бормочет в мое плечо, и голос ее дрожит. — Не хочу… Не хочу другую няню… Хочу тебя… Только тебя… Ты моя Женя…
Горло перехватывает так, что не вздохнуть. Глажу ее по спине, прижимаю к себе.
Что же мы наделали?
— Маш…
— Ты же не уйдешь? — она поднимает зареванное личико. Щеки
