выяснять это на парковке и орать друг на друга как ненормальные — плохая идея.
Отец Марка смотрел на меня с тем же холодным интересом.
Мне очень не нравился этот взгляд.
Но я продолжала.
— Марк после драки. Он на обезболивающем. У него бок чёрный. Хотите доиграть этот цирк до скорой — пожалуйста. Но без меня.
И вот после этого стало тихо.
Совсем.
Отец Марка медленно выдохнул.
Потом посмотрел на сына.
Потом на меня.
Потом снова на сына.
— Садись в машину, — сказал он уже иначе. Без крика. Но от этого почему-то ещё тяжелее.
Марк не двинулся.
Я почувствовала, как он весь будто каменеет рядом со мной.
— Я сам доеду, — сказал он.
— У тебя нет выбора.
— Есть.
— Марк.
— Нет.
Они снова пошли на новый круг.
Я закрыла глаза.
На секунду.
Просто потому, что если бы не сделала этого, сама бы начала орать.
Когда открыла, приняла решение почти мгновенно.
Очень глупое.
Очень эмоциональное.
И, наверное, единственно возможное.
— Тогда он поедет со мной, — сказала я.
Оба повернулись ко мне.
Сразу.
— Что? — одновременно спросили они.
Я сама не успела толком подумать.
Просто сказала дальше:
— Я вызову ему другое такси. Или довезу с водителем. Или ещё как-нибудь. Но не сейчас. Не с вами. Потому что вы оба сейчас не в том состоянии, чтобы садиться в одну машину.
На лице отца Марка впервые мелькнуло что-то вроде настоящего удивления.
Марк уставился на меня так, будто я только что ударила молнией по асфальту.
Прекрасно.
Теперь и я псих.
— Ника, — начал он.
— Молчи.
— Что?
— Просто молчи одну минуту, Громов. Одну. Это рекорд будет.
Он замолчал.
Чудо.
Я посмотрела на его отца.
— Я не знаю, какие у вас отношения, и лезть не собираюсь. Но сейчас он в таком виде не поедет с вами.
Мужчина долго смотрел на меня.
Слишком долго.
Потом вдруг спросил:
— И кто вы ему такая?
О, вот это уже было мерзко.
Я почувствовала, как Марк рядом дёрнулся.
Но ответила сама.
— Человек, который не хочет, чтобы ваш сын сегодня добил себя окончательно.
И, кажется, именно этот ответ его отцу совсем не понравился.
Он усмехнулся.
Очень холодно.
— Понятно.
Марк шагнул вперёд.
— Я сказал, тебе ничего не понятно.
— Замолчи.
— Нет.
— Хорошо, — резко сказал его отец. — Хочешь валять дурака — валяй. Но завтра в десять ты будешь дома. И без фокусов.
— Посмотрим.
— Нет, Марк. Не “посмотрим”.
Он открыл дверь машины и добавил уже тише, но так, что по коже пошёл холод:
— И подумай очень хорошо, чего тебе будет стоить этот новый каприз.
После этого сел за руль, хлопнул дверью и уехал так же резко, как появился.
Только фары скользнули по мокрому асфальту — и всё.
Парковка снова стала тихой.
Слишком тихой.
Я стояла и чувствовала, как у меня дрожат руки.
И как всё внутри до сих пор гудит после этого разговора.
Рядом тяжело дышал Марк.
Я посмотрела на него.
На разбитую губу.
На тёмный взгляд.
На то, как у него сжаты кулаки.
— Марк...
Он резко отвернулся.
Провёл рукой по волосам.
Потом ударил ладонью по крыше своей машины.
Не сильно.
Но зло.
Очень.
— Чёрт.
Я вздрогнула.
И почему-то именно этот короткий срыв, не драка, не резкость, не наглость — а один-единственный удар по металлу — вдруг показался страшнее всего остального.
Потому что в нём было слишком много настоящего.
Слишком много того, что он обычно не показывает.
— Эй, — сказала я тише.
Он не ответил.
Я подошла ближе.
Осторожно.
Будто к раненому зверю, который может либо отступить, либо сорваться.
— Марк.
Он наконец повернулся.
И в глазах у него было столько злости, усталости и какого-то дикого внутреннего напряжения, что у меня всё сжалось.
— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло.
— Как?
— Будто тебе меня жалко.
Я замерла.
Потому что он попал.
Точно.
— Мне не жалко тебя, — соврала я.
Он коротко усмехнулся.
— Врёшь.
Я закатила глаза почти автоматически.
— Даже сейчас?
— Особенно сейчас.
И почему-то именно это меня добило окончательно.
Я шагнула к нему и, не давая себе времени думать, обняла.
Сама.
Резко.
Неловко.
Сердцем вперёд, как в пропасть.
Просто потому, что в эту секунду это было единственное, что казалось правильным.
На миг он будто окаменел.
Совсем.
Я даже успела подумать:
всё, Ника, поздравляю, ты окончательно сошла с ума.
Но в следующую секунду Марк выдохнул — рвано, тяжело — и его руки сомкнулись у меня на спине.
Крепко.
Очень.
Так, что я сразу почувствовала, как он дрожит.
Совсем чуть-чуть.
Но дрожит.
И вот тогда у меня внутри что-то оборвалось окончательно.
Потому что ни в одном их разговоре, ни в одной перепалке, ни в одном взгляде я не видела его таким.
Настоящим.
Живым.
Без брони.
— Ника... - выдохнул он мне в волосы.
Я только сильнее вцепилась пальцами в его толстовку.
И это было уже не про жалость.
Вообще нет.
Это было про что-то намного опаснее.
Намного.
Глава двадцатая
Я не знаю, сколько мы так простояли.
Секунду.
Минуту.
Вечность.
Время вообще исчезло.
Остался только холодный воздух, мокрый свет фонаря, его руки у меня на спине — слишком крепкие, слишком горячие даже через ткань куртки — и этот странный, тяжёлый стук внутри, от которого дрожали колени.
Я сама его обняла.
Сама.
И теперь уже поздно было делать вид, будто это случайность.
Я чувствовала, как Марк дышит мне в волосы.
Слышала этот рваный выдох.
И от понимания, что он сейчас держит меня так, будто я — единственное, за что он вообще держится этой ночью, у меня внутри всё переворачивалось.
Это было страшно.
И совсем не похоже на нас.
Никаких подколов.
Никакой игры.
Никакой привычной войны.
Только он.
И я.
И слишком много правды в этом молчании.
Я первая поняла, что если не отступлю сейчас, дальше будет уже не остановиться.
Поэтому медленно подняла голову.
Очень медленно.
И сразу пожалела.
Потому что его лицо оказалось слишком близко.
Слишком.
Разбитая губа.
Тень от ресниц.
Тёмный взгляд, от которого у меня просто перестало нормально биться сердце.
Марк смотрел на меня так, будто всё остальное перестало существовать.
Совсем.
Я сглотнула.
И почувствовала, как его руки на моей спине чуть
