он... — Милана судорожно втянула воздух. — Он даже не смотрел на меня. На сына смотрел. И говорил: “Тише, волчонок. Сейчас мы поедем домой”.
Волчонок.
У меня перед глазами потемнело на секунду.
Это было уже не просто отцовство.
Это было присвоение через язык.
Через кличку.
Через внутреннюю мужскую легенду.
— И? — мой голос звучал чужим.
— И в этот момент приехал Даниил.
Дальше все понеслось быстро.
Слишком быстро для нормальной памяти.
Даниил вошел, увидел Гордея с ребенком на руках и, как потом сказал Илья, “едва не превратил дело о семейном давлении в дело о трупе”.
Остановила только Милана.
Вцепилась брату в плечо, закричала, чтобы он не смел.
Ребенок проснулся и заорал.
Гордей вернул мальчика не потому, что испугался — потому что понял: еще секунда, и все выйдет из-под контроля настолько, что даже его система не соберет это чисто.
Он ушел.
Но уже в дверях сказал:
— Теперь будет без сантиментов.
Когда Милана пересказала мне эти слова, я не удивилась.
Они и были его последней точной формулировкой.
Без сантиментов.
То есть без попыток сохранить видимость.
Без мягкой упаковки.
Без старой легенды о сложном, но разумном мужчине.
Просто Волк.
Без шкуры.
--
Глава 34
На следующий день я увидела Илью у подъезда новой квартиры.
Он ждал меня в машине.
Не писал заранее.
Просто стоял.
И по его лицу я поняла: новости плохие даже по новым меркам нашей жизни.
Я села рядом и сразу спросила:
— Что?
Он не завел машину.
Протянул мне папку.
— Обыск у одного из посредников. Изъяты документы. Пошли фамилии. Волкову сегодня будет очень тесно.
Я перелистнула.
Ничего не понимала в половине бумаг.
Но фамилию Гордея увидела сразу.
И еще — несколько названий фирм, которые мелькали у меня дома на папках, договорах, его звонках.
— Это серьезно? — спросила я.
— Да.
— Настолько, что...
— Настолько, что он впервые может реально почувствовать не просто шум, а угрозу конструкции.
Угроза конструкции.
Я смотрела на листы и не чувствовала торжества.
Только тяжелую, почти грязную реальность: если у Волка начнет рушиться фундамент, он будет кусать все, что рядом.
— Милана? — спросила я.
— Уже под охраной. Неформальной, но плотной.
— Даниил?
— Вот с ним хуже.
— Почему?
Илья наконец повернулся ко мне всем лицом.
— Потому что он сейчас в том состоянии, когда мужчины начинают думать не головой, а мужской честью. А это очень опасно, когда на другой стороне Волков.
Я закрыла глаза.
Потому что именно этого и боялась.
Не за себя уже.
За Даниила.
За то, что в нем слишком много прямоты, а в Гордее — слишком много схем.
— Ты можешь с ним поговорить? — спросил Илья.
Я даже повернулась к нему.
— Я?
— Да.
— Почему я?
Он выдержал паузу.
Потом сказал:
— Потому что он тебя слышит.
Вот так просто.
Без украшений.
Без ревности в голосе.
Но именно от этого у меня внутри все неприятно сжалось.
— Ты сейчас серьезно отправляешь меня уговаривать другого мужчину не идти убивать моего бывшего мужа? — спросила я.
На секунду угол его рта дрогнул.
Почти болезненно.
— Если сформулировать так, звучит плохо.
— А как звучит по-твоему?
— Как единственный быстрый способ не дать Волкову получить подарок в виде горячего противника, который сам зайдет в капкан.
Я взяла папку на колени.
— Хорошо. Я поговорю.
Илья кивнул.
Но не тронулся с места.
— Что еще? — спросила я.
Он смотрел на лобовое стекло.
Потом тихо сказал:
— Я не хочу, чтобы ты ехала к нему одна.
Я даже не сразу поняла.
Потом поняла.
Даниил.
— Илья...
— Я знаю, как это звучит.
— Нет. Не знаешь.
— Знаю. Именно поэтому и говорю прямо.
Я молчала.
Внутри смешались усталость, благодарность и почти злость на тот факт, что два сильных, очень разных мужчины теперь оба в той или иной степени реагируют на мое присутствие в их жизни, а я при этом хочу только одного — чтобы никто больше не рушил мир моих детей.
— Я поеду одна, — сказала я.
Он кивнул.
Медленно.
Тяжело.
— Тогда хотя бы позвони, когда будешь заходить и когда выйдешь.
— Хорошо.
Пауза.
Потом я вдруг спросила:
— А ты ревнуешь?
Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.
Илья повернул голову.
Посмотрел прямо.
— Да.
Черт.
Я отвела взгляд первой.
Потому что к такой честности нельзя быть готовой, если ты и так живешь на треснувшей почве.
— Зря спросила, — пробормотала я.
— Нет, — сказал он тихо. — Лучше так, чем опять врать вокруг главного.
И это было ужасно.
Потому что снова — правильно.
--
Глава 35
Даниила я нашла на строительной площадке за городом.
Не в офисе.
Не в кафе.
Не дома.
Среди сырой земли, бетона, досок и недостроенных стен.
Среди его настоящего мира.
Ветер был злой, мартовский.
Небо низкое.
Рабочие вдалеке что-то таскали, кричали, смеялись.
А он стоял у будущей террасы одного из домов, в грязных ботинках, куртке, с сигаретой в руке и лицом мужчины, который плохо спал и слишком много думал о насилии.
Когда я подошла, он даже не удивился.
— Илья послал? — спросил.
Я остановилась в двух шагах.
— А если сама приехала?
— Тогда хуже.
— Почему?
Он усмехнулся без радости.
— Потому что тогда я еще сильнее не хочу, чтобы ты видела, о чем я сейчас думаю.
Ветер рванул мои волосы из-под шапки.
Я заправила их за ухо.
Слишком медленно.
Слишком женски.
И вдруг остро почувствовала:
между нами уже давно есть что-то помимо общей войны, как бы я ни запрещала себе это формулировать.
— О чем ты сейчас думаешь? — спросила я.
— О том, — сказал он ровно, — что если бы я вчера был на пять минут позже, твой Гордей уехал бы с моей сестрой и ребенком. Или хотя бы с ребенком. И что с такими вещами у меня очень плохо работает цивилизованность.
Я кивнула.
— Понимаю.
— Нет, — он посмотрел прямо. — Не понимаешь. Ты слишком долго жила рядом с человеком, который все оборачивает в правила. А я рос в другом месте. У нас если мужик лезет в дом за сестрой с руками и правом, ему обычно ломают что-нибудь сразу.
Сурово.
Грубо.
Честно.
— И ты хочешь сломать Гордею что-нибудь сразу? — спросила я.
— Да.
— Тогда ты сделаешь ему лучший подарок.
Он резко отвернулся.
Затушил сигарету о бетонный блок.
— Знаю.
— От этого не легче.
Я подошла ближе.
Не трогая.
Не давя.
Просто встав рядом, как вставала теперь, кажется, уже слишком часто рядом с мужским гневом, который
