надо удержать не слабостью, а смыслом.
— Посмотри на меня, — сказала я.
Он посмотрел.
— Если ты пойдешь на него так, как тебе хочется сейчас, Милана останется одна. Ребенок останется в системе. А Гордей расскажет всем, что ее брат — неадекватный строитель с комплексами, который угрожал чиновнику и полез в семью. Ты это понимаешь?
— Да.
— Тогда не смей.
Он долго молчал.
Так долго, что мне самой стало тяжело дышать.
— Ты всегда так разговариваешь с мужчинами, которых просишь не убивать ради тебя? — спросил он хрипло.
Я моргнула.
Потом почти рассмеялась от абсурдности.
— Нет. Обычно у меня нет такой практики.
Он усмехнулся.
На этот раз по-настоящему.
Но сразу снова стал серьезным.
— Не ради тебя, Влада.
— Тогда ради кого?
— Ради себя. Ради Милы. Ради племянника. Ради того, чтобы не дать Волку решить, что он всех нас раскидал как надо.
Я кивнула.
— Вот и держись за это.
Ветер швырнул в нас мелкую снежную крупу.
Мы оба на секунду сощурились.
— Поедем, — сказал он вдруг.
— Куда?
— В тот дом. Который я тебе показывал. Там теплее.
Я замерла.
Не от страха.
От того, как мгновенно ожило внутри все то, чему я так упорно не давала имени.
Дом.
Лес.
Тишина.
Мужчина рядом.
Опасно.
Но я слишком устала все время отступать от любого пространства, где потенциально может быть не больно.
— Хорошо, — сказала я.
И по тому, как он на секунду закрыл глаза, я поняла:
не только я знала, что мы сейчас едем не просто греться.
--
Глава 36
В доме было тепло.
Тепло не как в помещении.
Как в идее защищенности, которую я почти разучилась ощущать без подвоха.
Даниил включил свет только в гостиной и на кухне.
За окнами темнел лес.
Внутри пахло деревом, кофе и свежей штукатуркой.
Тишина стояла такая, что слышно было, как щелкает батарея.
Я сняла пальто.
И почти сразу почувствовала себя слишком большой.
Слишком живой.
Слишком видимой.
В чужом доме это ощущается особенно остро:
как ложится ткань по животу,
как натягивается свитер на груди,
как устают ноги,
как хочется сесть не красиво, а удобно,
как звучит собственное дыхание.
Даниил варил кофе на кухне.
Не спрашивая, какой.
Запомнил, кажется.
Или просто чувствовал.
— Садись, — сказал он, поставив чашку на стол.
Я села.
Ладони легли на теплую керамику.
Сердце билось слишком сильно для простой поездки “в тепло”.
— Здесь очень тихо, — сказала я.
— Поэтому я его и люблю.
— Ты любишь этот дом?
— Да.
— Тогда почему продаешь?
Он пожал плечом.
— Потому что не все красивое можно оставить себе.
Фраза прозвучала почти двусмысленно.
И оба это услышали.
Я увидела по тому, как он сразу отвел взгляд в сторону окна.
Не толкал.
Не нажимал.
Опять не давил.
От этого становилось только опаснее.
— Иногда мне кажется, — сказала я тихо, — что после Гордея меня может качнуть в любую сторону, где просто не бьют.
Даниил поднял глаза.
— Меня это не устраивает.
Я замерла.
— Что именно?
— Что рядом со мной ты будешь думать не “я хочу”, а “здесь хотя бы не больно”.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как собственная чашка чуть звякнула о блюдце от дрогнувшей руки.
— Ты говоришь вещи, которые мне сейчас нечем выдерживать, — призналась я.
Он кивнул.
Медленно.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что ты не заслужила еще одного мужчину, который будет делать вид, будто рядом с тобой ничего не происходит, лишь бы не спугнуть удобный момент.
Черт.
Я закрыла глаза.
Ненадолго.
Потом открыла и посмотрела на него.
Он стоял у стола.
Большой.
Надежный.
Уставший.
С сильными руками человека, который умеет строить дома, а не только обещать их.
И смотрел на меня так, что в этом не было ни жадности, ни жалости, ни торга.
Только серьезность.
Именно это и развязало мне страх сильнее всего.
— Я не готова, — сказала я.
Он подошел ближе.
Не вплотную.
На ту грань, где уже слышно чужое дыхание.
— К чему?
Я усмехнулась.
Почти беспомощно.
— Ко всему.
К тому, что мне может снова понравиться мужчина рядом.
К тому, что я могу захотеть, чтобы меня трогали.
К тому, что мое тело вообще еще можно хотеть после Гордея.
Вот.
Сказано.
Голое.
Уродливое.
Живое.
Даниил смотрел так долго, что я успела пожалеть о каждом слове.
А потом произнес очень тихо:
— Влада, если ты не видишь себя, это не значит, что тебя не видно.
У меня перехватило дыхание.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я начну верить.
Он сделал еще полшага.
И осторожно, очень медленно положил ладонь на стол рядом с моей рукой.
Не на руку.
Рядом.
— А если я не хочу, чтобы ты верила мне сразу? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты сначала поверила себе.
Господи.
После такого у женщины либо начинается новая жизнь, либо истерика.
У меня случилось что-то третье:
я заплакала.
Совершенно тихо.
Без рыданий.
Просто слезы пошли сами, потому что оказалось, что выдержать бережность после долгого насилия иногда тяжелее, чем само насилие.
Даниил не тронул.
Не полез обнимать.
Не стал утешать.
Просто стоял рядом, пока я плакала у его стола в доме, который был не мой, но в котором впервые за очень долгое время мне не хотелось уменьшиться.
А потом я сама поднялась.
Сама подошла.
Сама положила ладонь ему на грудь.
— Только не делай из этого спасение, — сказала шепотом.
Он накрыл мою руку своей.
— Не сделаю.
И тогда я позволила ему поцеловать себя.
Не резко.
Не жадно.
Не как мужчина, который дожимает момент.
А так, будто мое “да” нужно было не завоевать, а дождаться.
И именно поэтому меня не затошнило от страха.
Не отбросило назад.
Не кольнуло стыдом.
Я просто почувствовала:
мое тело еще живое.
И оно не виновато.
--
Глава 37
После поцелуя ничего не стало проще.
Это важно.
Не наступило киношное облегчение.
Я не проснулась утром новым человеком.
Не перестала бояться Гордея.
Не избавилась от чувства, что в любую минуту мир опять может разломаться.
Не побежала в новую любовь, как в красивое укрытие.
Наоборот.
Стало сложнее.
Потому что теперь к войне, детям, документам, опеке, следствию, дому и Милане добавилось еще одно измерение:
я снова могла хотеть.
И это делало меня уязвимой.
Даниил отвез меня домой молча.
Не пытался продолжить.
Не просил остаться.
Не вел себя так, будто между нами теперь что-то решено.
И именно это, кажется, окончательно
