прижимается ко мне своей ногой. — Ты моя серьёзная, моногамная девушка, помнишь?
Я хихикаю, и от этого ощущения кайф, кажется, разливается по моим венам.
Его лицо остается глубоким, болезненно серьёзным.
— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Ты мне нравишься.
— Тебе все нравятся, — напоминаю я ему. — Меня чрезвычайно легко заменить.
Майлз закатывает глаза.
— Ты действительно думаешь, что раскусила меня, не так ли?
— Я ошибаюсь? — спрашиваю я.
Он выдерживает мой взгляд, почти не улыбаясь. Мы оба вздрагиваем, когда у него в кармане звонит телефон. Он вынимает его, и его лицо освещается экраном, когда он читает сообщение, и между бровями пролегает морщинка.
— Всё в порядке? — спрашиваю я.
Он прикусывает нижнюю губу.
— Петра.
— Серьёзно? — говорю я. — Вы двое до сих пор общаетесь?
— Не часто, — он почёсывает подбородок.
Я думаю о напряжённом разговоре, который подслушала за дверью его спальни, и задаюсь вопросом, возможно ли, что он разговаривал с ней, и что бы Питер подумал об этом.
— Очевидно, Катя рассказала ей, что мы были вместе в «Черри Хилл», — говорит он.
Я неловко ёрзаю.
— И она написала тебе об этом?
— Она рада за нас, — говорит он тихим и бесстрастным голосом.
— Что ж, это хорошо, — бесстрастно произношу я. — Счастье Петры всегда было моей главной заботой.
Майлз смотрит на меня и постепенно начинает смеяться.
От этой травки моё сердце становится похожим на размягчённое масло, хотя в животе всё кипит от злости. На Петру и Питера, на этот раз не только от моего имени, но и от имени Майлза. Этот невероятно милый человек, который без лишних вопросов позволил мне переехать к нему — даже не взял плату за аренду за первый месяц — и сегодня вечером подавал мне еду за счёт заведения, и купил молочный коктейль, и сводил меня на пляж, где я никогда не была, и одолжил мне свою толстовку.
Предложил провести со мной всё лето, просто чтобы я никуда не уезжала.
После того, как мы дважды провели время вместе.
В целом, я не придаю особого значения чьему-либо обаянию, но думаю, что он, возможно, тот редкий искренний человек. По-настоящему добрый человек, который любит всех и заслуживает большего, чем записка на прилавке и опустошённый гардероб Петры, занимавший полноценную комнату.
Я протягиваю руку за его телефоном. Майлз на секунду задумывается, затем вкладывает его в мою ладонь.
— Иди сюда, — говорю я, открывая камеру.
Его брови удивлённо приподнимаются.
— Куда?
Я отодвигаю остатки картошки фри подальше и расчищаю пространство между нами.
— О, вот так? — уточняет он. — На тридцать сантиметров левее?
Он не спрашивает почему, просто удерживает мой взгляд и придвигается, пока не оказывается вплотную ко мне.
— Так?
Моё нутро совершает кульбит от близости его голоса.
— Вот так хорошо.
Я держу его телефон перед нами, включаю вспышку камеры и наклоняюсь к нему. Он обнимает меня одной рукой и улыбается как-то печально, не в силах изобразить настоящую радость. В последнюю секунду, повинуясь внезапному порыву, я поворачиваюсь и целую его в щеку, и снимок наконец-то получается.
Его лицо поворачивается к моему, наши носы почти соприкасаются, участки его подбородка и щёк скрыты за отсветом вспышки.
— Просто подумала, что мы могли бы сделать Петру по-настоящему счастливой, — говорю я.
— Очень заботливо с твоей стороны, — говорит он, и уголки его рта приподнимаются.
— Да, что ж, — говорю я, — я подумывала о том, чтобы снять видео, на котором я танцую у тебя на коленях, но у меня нет ничего, на что можно было бы закрепить твой телефон, так что это был лучший вариант.
— Дафна, я с радостью вернусь в лес, найду несколько веток и сооружу тебе штатив-треногу, — говорит он.
Я смеюсь, делаю ещё один глоток молочного коктейля и тут же начинаю дрожать от ледяного холода.
— Вот, — Майлз притягивает меня к своей груди так, что мы почти прижимаемся друг к другу, как будто собираемся прокатиться на санях. Он сзади, я впереди, и его руки обхватывают мои, защищая от ветра.
Я снова дрожу, прижимаясь к нему спиной и делая ещё несколько снимков.
Честно говоря, у меня кружится голова от всех этих незнакомых ощущений, и я не уверена, продолжаю ли я фотографировать по какой-либо другой причине, кроме как из-за нежелания осознавать, как приятно прижиматься к Майлзу. Я так давно ни к кому не прижималась.
— Ты не обязана этого делать, ты же знаешь, — говорит он.
Я опускаю телефон перед собой и оглядываюсь на него через плечо.
— Я знаю это.
— Наверное, ты была права, — говорит он. — Они, наверное, даже не ревнуют. А даже если и ревнуют, что с того? Как оказалось, это не заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово.
— Это заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово, — говорю я.
Он скептически приподнимает бровь.
— Правда?
— Ладно, не совсем, — признаю я. — Но меня бесит, что она, типа, думает, что тебе нужно её одобрение, чтобы двигаться дальше или что-то в этом роде. Если она была так влюблена в Питера, ей не следовало вводить тебя в заблуждение, но она это сделала и бросила тебя самым ужасным образом, а потом просто настаивала на том, чтобы ты относился к ней по-доброму — пыталась сделать так, чтобы ты не сердился, вместо того, чтобы просто позволить тебе двигаться дальше... это эгоистично.
— Так что, возможно, это незрело и глупо. Но мне становится немного легче от мысли, что, может быть, она увидит эти фотографии и вспомнит, что даже если она в целом не такая уж и сволочь, она была сволочью в этом сценарии, и она не ценила тебя, а должна была. Даже если всё, что для этого требовалось — это отпустить тебя до того, как сказать моему парню, что она в него влюблена, а не держать тебя как запасной план на случай, если Питер ей откажет.
— Мне становится капельку легче от мысли, что она может увидеть фотографию, на которой я сижу у тебя на коленях и с обожанием смотрю на тебя, и вспомнить, что ты с самого начала заслуживал этого.
Его улыбка медленно растекается от одного уголка рта по всем губам. После долгой паузы Майлз наклоняется и целует меня в висок.
— Спасибо, — говорит он, крепче обнимая меня.
Моё тело согревается, как будто я попала в бассейн с подогревом.
— Это чистая правда, — я перевожу взгляд на воду, и моя кровь бурлит от волнения.
Мы закончили фотографироваться, но никто из нас не двигается с места. Это так приятно — быть заключённым в
