можно дальше от себя. Поднимаю глаза на Зарецкого и натыкаюсь на насмешливый взгляд.
— Спорим на что угодно, у меня будет наследник, подмигивает он мне.
А я вдруг осознаю, насколько омерзительно выглядело то, как я ела — хуже пещерного человека, и сжимаюсь вся. Слезы брызгают из глаз, я прячу лицо в ладонях и вою несчастно:
— Я ужасна-а-а-я…
33. Евсей
— А скоро еще стану толстой и некрасиво-о-ой, — тянет горестно Дашка, а я не могу перестать любоваться ей.
Глазками этими покрасневшими и от того ставшими еще более пронзительными, носиком сморщенным и обидой, немного детской, но оттого еще более искренней и настоящей. Как придурок стою и пялюсь, пока моя маленькая женщина плачет, топя себя в надуманном горе. Мысленно даю себе оплеуху и беру Дарью за руки. Глажу скрюченные пальчики, расправляю их, подношу к губам.
— Ты самая прекрасная девушка на свете, — сообщаю, глядя ей прямо в глаза и целуя маленькие пальчики с бесцветным маникюром.
И не вру нисколечко. То ли дело в глазищах ее невинных, словно из другого мира, то ли в чистоте, исходящей какими-то невидимыми, но в то же время легко считываемыми волнами. То ли в том, что именно мой ребенок растет внутри нее. Дашка отчего-то теперь видится мне самым одухотворенным человеком на свете, и никакие плохие манеры или чавканье не способны изменить этого.
— Это ты из жалости мне врешь все, — завывает она. Глупая. Мне, как мужику, даже в кайф наблюдать за тем, с какой жадностью она поглощает приготовленную мной пищу. Инстинкт добытчика во всей красе, мать его. — Не поеду я с твоей семьей знакомиться, ни за что! Позориться только. А вдруг я и там начну так есть, у-у-у… — поднимается вой до небес.
Обычно сопли девиц меня раздражают, особенно такие — с неприкрытой манипуляцией. Которые явно хотят добиться от меня чего-то. Вот только в Случае с Дарьей и это не срабатывает. Ее хочется прижать к себе, собрать соленые капельки с щек и укрыть ото всех бед. Мистика какая-то! А что самое удивительное — я вовсе не против такого расклада.
— Все только рады будут и подложат добавки, — цепляю трясущийся подбородок и не позволяю отвести взгляда. — Хороший аппетит — значит здоровый малыш внутри тебя растет.
Отчего-то мои слова не помогают. Тихоня рыдает еще горше, и мне не остается ничего иного, кроме как подхватить ее на руки, усадить к себе на колени и качать, как маленькую. Минут двадцать я утешаю ее, шепчу на ушко всякие глупости и глажу по голове. Мне так уютно и хорошо при этом, что я не удивлюсь, если окажется что тот препарат, который подмешала моя бывшая, как-то повлиял на мои мозги. Свернул их набекрень, например. Потому что ты конкретно поплыл, Зарецкий, и при этом неприлично доволен. У Дашки даже плакать получается как-то по-особенному мило и трогательно.
— Все, прошло? — интересуюсь тихо, когда всхлипов нет уже довольно продолжительное время и хрупкое тело не вздрагивает.
— Да, — коротко и несчастно.
— Если такие потопы планируются каждый день, предупреди, я бумажными салфетками затарюсь, — подкалываю ее, пытаясь расшевелить. И Дарья не разочаровывает:
— Не знаю, — признается немножко стыдливо.
И я снова любуюсь тонкими чертами. Ее не испортили даже долгие рыдания. Разве что вздернутый носик чуть припух и щечки с подбородком покрылись розовыми пятнышками. Так и хочется оставить невесомый поцелуй на каждом.
— Я куплю на всякий случай, — шепчу на бархатное ушко, поднимаясь на ноги вместе с ней. — Идем, нам пора уже, — чувствую, как напрягается все ее тело, готовясь выразить протест, и работаю на опережение: — Если понадобится, я сам тебя переодену и донесу до машины. Возражения не принимаются, Дарья.
Поджимает губки. Сердится, но понимает, что сделать ничего не сможет — придется подчиниться. До крайности не доводит, переодевается самостоятельно и даже к машине спускаемся без ссор и возражений. Разве что Тихоня расстреливает меня вовсю недовольными взглядами и дует щеки, становясь похожей на грозного хомячка. Молчу о своих умозаключениях, чтобы не нарваться на очередной «слезопад».
А вот в бутике, куда я ее привез за подобающим нарядом, становится хуже. Дашка прошивает такими злобными и многоговорящими взглядами, что я удивляюсь, как на мне еще пиджак не задымился.
— Мне ничего этого не надо! — враждебно шепчет она, пока девушка-консультант с радушной улыбкой демонстрирует платья.
— Значит, выкинешь после праздника, — равнодушно жму плечами и гадаю, что с этой конкретной девушкой не так.
Обычно они любят тряпки, а уж когда видят брендовые лейблы на них, так и вовсе пищат от восторга, обещая невербально все земные и внеземные блага. А моя нос воротит. Послала же судьба женщину…
— Лучше бы на благотворительность перевел эти деньги, — шипит рассержено. — Не понимаю я тебя, Евсей!
«И я тебя, милая» — так и хочется развести руками, но я креплюсь. Из нас двоих в данный момент в адеквате один лишь я, так что приходится искать обходные пути, чтобы хоть как-то договориться с Тихоней. Ее организм подвергается таким гормональным бомбардировкам, что глупо требовать от нее разумного поведения и взвешенных поступков.
— Куда, например? — прищуриваюсь, а в голове уже созрел план. Давай, Дарья, ответь, и я захлопну эту ловушку. И Дашка не разочаровывает:
— Да хотя бы в фонд для деток с ДЦП! — вскидывает она подбородок.
— Договорились, Даша. На какую сумму мы покупаем тебе тут одежды, такую я и переведу в твой фонд. Вот прямо сразу же.
Хлопает ресницами, раздувает гневно тонкие ноздри, но хватает первое попавшееся платье и шагает к примерочной кабинке. А я разваливаюсь в кресле и с нетерпением жду ее возвращения — слишком хочется посмотреть на свою Тихоню в эксклюзивном платье.
34. Дарья
«Оно идеально» — шепчу ошеломленно и веду ладонью по чуть шершавой изумрудной ткани. Мое отражение в зеркале делает то же самое. Третье по счету платье оказывается сшитым словно для меня. Эксклюзивно. Как и заверял Евсей. Я знаю, что просто не в силах отказаться от этого чуда — вот такая я слабая, оказывается, и специально не смотрю на ценник.
Я в нем самой себе фею напоминаю. Летящая юбка, рукава-фонарики, квадратный вырез, дающий щедрый обзор на мою увеличившуюся грудь,
