не всегда правильно, может быть, иногда совсем неуклюже, но — как умеет, как может, всем сердцем.
— Ты его защищаешь, — шепчет она удивленно, глядя на меня снизу вверх. — Почему? Он же тебя обидел...
Потому что люблю его… Потому что, несмотря ни на что, все еще люблю так, что больно дышать. Потому что не могу иначе...
Молчу, не в силах произнести ни слова.
— Женя, — она вдруг смотрит прямо, серьезно, почти по-взрослому, хотя глаза еще красные от слез, — а ты любишь моего папу? Ну, так по-настоящему любишь? Как в кино?
25 глава
Влад
Три месяца.
Тогда, после той ночи, когда Маша уснула в моих руках — я набирал сообщение. Стирал. Набирал снова.
«Прости».
«Вернись».
«Я был неправ».
Все звучало жалко. Потому я и не отправил.
Решил — так будет лучше. Для нее. Она молодая, красивая, у нее вся жизнь впереди. Зачем ей мужик с ребенком, с багажом, с неумением любить нормально? Зачем ей я — тот, кто выбросил ее на улицу посреди ночи, как… как вещь?
Убедил себя, что поступаю благородно. Что отпускаю. Что даю ей шанс на нормальную жизнь.
Вранье.
Я просто струсил.
Испугался услышать «нет». Испугался, что она пошлет меня — заслуженно, справедливо. Испугался, что мой звонок разбередит рану, которая, может, уже затянулась…
Первый месяц был адом.
Маша не разговаривала. Вообще. Смотрела сквозь меня пустыми глазами и молчала. Ела через силу — три ложки супа, полпеченья, глоток воды. Я считал каждый кусок, который она проглатывала.
Няни сменялись очень быстро… Второй месяц были сплошные истерики. И я сам начал сдаваться. Сам стал одержимо следить за Женей и ее соцсетями, где было чертовски мало фото.
Мою малышку же как прорвало.
Первая случилась в магазине игрушек. Я пытался ее порадовать, чтобы купила себе что хотела, любую куклу, любой конструктор. Маша шла мимо полок и ей было все равно. А едва я сказал, что скоро у нее день рождения, через пару месяцев, она мне ответила резкой переменой настроения и истерикой…
Вторая истерика — в школе. Позвонила учительница и я примчался.
Маша сидела под партой и не вылезала. Вокруг толпились одноклассники, кто-то хихикал, кто-то показывал пальцем. Учительница беспомощно разводила руками.
— Что случилось? — спросил я, опускаясь на колени рядом с партой.
— Они сказали, — всхлип, — что у меня нет мамы… И няни тоже нет… Что я никому не нужна…
Забрал ее домой. Нес на руках до машины. Она вцепилась в мою шею и плакала — тихо, безнадежно, как плачут, когда уже не верят, что станет лучше. Кажется, тогда она меня простила. Не знаю, как я это понял, но Маша снова начала мне доверять. Я был единственный, кто был рядом с ней и одновременно тот, кто все разрушил. Но… тогда было уже поздно… Поздно звонить Жене. Вероятно, она могла и отпустить эту историю. Время прошло, она кажется устроилась куда-то в садик.
А еще на каждой фотографии она выглядела невероятно… Я жалел о каждом своем слове. Обо всем жалел. И пожинал, что посеял.
Третья истерика — самая страшная.
Три часа ночи. Крик из детской — такой, что я подскочил на кровати и бросился туда, не разбирая дороги, врезался плечом в дверной косяк.
Маша билась на кровати, кричала что-то невнятное, глаза открыты.
— Женя! Женя, не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я все сделаю! Только не уходи!!!
Схватил ее, прижал, качал как младенца, шептал что-то бессмысленное — «я здесь, я с тобой, все хорошо» — пока она не очнулась. Уставилась на меня мокрыми глазами.
— Папа, — голос хриплый, сорванный, — она ушла. Насовсем ушла. Как и мама… Она не вернется, даже если ты с ней поговоришь. Папа, нас правда никто не любит?
— Тише, маленькая. Тише…
— Это из-за тебя. Ты ее прогнал… Она настолько тебя обидела? Почему ты ее прогнал?
Мне нечего было ответить. Потому что… Женя ничего не сделала…
Это я сорвался и после решил, что девушка, которая что-то ко мне чувствует, не может быть няней моему ребенку.
После той ночи я впервые подумал: может, позвонить? Может, хотя бы ради Маши…
Но не позвонил.
Потому что — какое право? Сам сломал — сам терпи. А Женя… Женя, наверное, уже счастлива с кем-то нормальным. С тем, кто не будет вышвыривать ее на улицу.
Потом Маша чуть успокоилась. Перестала плакать. Просто — замолчала. Ходила по дому как тень. Ела, потому что я заставлял. Делала уроки, потому что надо. Смотрела в стену часами.
Психолог — лучший в городе, пять тысяч за сеанс — развел руками.
— Травма привязанности. Девочка потеряла значимого взрослого. Судя по всему, уже во второй раз. Нужно время. И, желательно, контакт с этим человеком…
— Может быть иначе как-то?
Он посмотрел так, будто я сам — тяжелый пациент.
— Тогда — ждите. И будьте рядом. Это все, что вы можете.
Был рядом. Каждый вечер. Отменял встречи, сворачивал совещания, сбегал с переговоров — лишь бы успеть домой к ужину. Сидел с ней, читал книжки, смотрел мультики, которые она не смотрела, а просто — сидела рядом.
Молча.
Я разговаривал за двоих. Рассказывал про работу, про погоду, про то, что видел по дороге. Она иногда кивала. Иногда даже обнимала меня…
И я чувствовал, как схожу с ума. Медленно. По чуть-чуть. Каждый день теряя еще один кусочек себя.
26 глава
Сегодня же все иначе.
Маша возвращается с экскурсии — и я слышу ее возращение сразу же, и замираю на пару секунд, слыша ее звонкий голос.
Она что-то щебечет водителю, потом влетает в квартиру — раскрасневшаяся, с растрепанными косичками, и в глазах… Господи, в глазах — жизнь. Та самая искра, которую я не видел три месяца.
— Папа! — бросается ко мне, обнимает. — Папа, там было так красиво!
Стою как идиот. Руки сами опускаются на ее плечи. В горле — ком.
— Расскажешь за ужином?
— Да! Я жутко голодная. Там в автобусе кормили, но так невкусно, а я все равно ела, представляешь?
Она ела. Сама. С аппетитом.
Что-то случилось. Что-то очень хорошее.
Мы садимся за стол ужинать, я тоже голодный, ждал малышку, чтобы с ней покушать. Сегодня Маша сидит напротив и ест. По-настоящему ест. Макароны с сыром, ее любимые, которые я не готовил три месяца, потому что она все равно не притрагивалась.
Сейчас — уплетает за обе щеки.
И говорит. Без остановки. Как
