Мы тут такие же потерпевшие, как и ты, приятель!
«Никто не виноват», – эхом откликнулись воспоминания.
Так ей и сообщили. Несчастный случай. Реанимация не успела вовремя. Глупая, нелепая смерть.
Сказать, что это стало тяжелым ударом, значит, не сказать ничего. Джастин был для нее всем – любимым человеком, арт-агентом, менеджером и единственным на весь Нью-Йорк другом. Неудивительно, что его смерть ее сломала. Нет, не сломала – разбила на миллион осколков, словно стеклянный стакан с водой, выпавший из рук и ударившийся о паркет в тот момент, когда полицейский произнес роковые слова.
Первый месяц после похорон прошел как в тумане. Эмили ходила по пустым комнатам тенью себя прежней. Ела, когда заставляла миссис Блэк, выслушивала соболезнования по телефону, механически отвечала, хотя слова, срывавшиеся с губ, не задевали ни разум, ни сердце. Роберт, коллега Джастина, также имевший договоренности с нью-йоркской галереей в Сохо, пытался поговорить с ней о каких-то покупателях, работах и новой выставке, но она лишь отмахнулась от его слов.
«Это должна была быть сделка Джастина, – болезненно билось в висках. – Его контракт. Его триумф. А без него…»
Без него Эмили ничего не хотела.
Оставаться одной в солнечной квартире, где каждая мелочь напоминала о былом счастье, она не смогла. Закрепить успех сольной выставки – тоже. Родители освободили гостевую спальню и забрали ее домой в надежде, что за несколько месяцев в кругу семьи Эмили станет лучше.
Не стало. В Хаммонде, пасмурном и сером пригороде Чикаго, было так же тоскливо, как и на душе.
Весна сменилась летом, лето – зимой. И через пару месяцев после первой годовщины гибели Джастина ее мать не выдержала.
– Бренда звонила, – сообщила она за ужином как обычно погруженной в себя дочери.
Эмили отстраненно кивнула. Тетя Бренда и дядя Эван забирали ее на лето каждый год вплоть до поступления в колледж. В уютном маленьком Гленвуде Эмили впервые взяла в руки кисти.
Казалось, это было в какой-то прошлой жизни.
– Папа рассказал ей о твоем… состоянии, и Бренда надеется, что ты захочешь приехать. Тебя же так вдохновляли те места. Ты привозила столько альбомов и холстов, что Роб с трудом мог уместить все в багажник машины.
Миссис Грин слишком поздно осознала, что последнего говорить не стоило. Пальцы Эмили крепко сжали вилку, голова опустилась ниже. Картины были столь же болезненной темой, как и Джастин.
Потому что рисовать она больше не могла.
Каждый раз, когда она закрывала глаза, в голове всплывало солнечное зимнее утро гибели Джастина. И кисточка тянулась уже не к ярким цветам, а к насыщенной угольно-черной краске, а затем резкими штрихами расчерчивала холст. Эмили казалось, что в ней больше не осталось прежнего света. Лишь чернота, горе, разъедающее изнутри, и боль, которая не находила выхода.
«И как должны помочь Бренда и зеленые холмы Гленвуда? – мрачно подумала Эмили, не отрывая взгляда от тарелки. – Как, если не помогли ни попытки выплеснуть эмоции на холст, ни переезд из Нью-Йорка к родителям, ни год психотерапии, ни время, которое, как говорят, должно лечить все?»
Но мать не отступала.
– Соглашайся, Эми, дорогая. – Миссис Грин умоляюще сложила руки. – Развеешься, развлечешься. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Может, и письмо от галереи наконец-то вскроешь.
Письмо от галереи «Грей Арт», пересланное Робертом на чикагский адрес Гринов, так и лежало неоткрытым. У Эмили на него не было сил. Равно как и на споры.
Она позволила матери купить билет, выложила из сумки заботливо упакованный миссис Грин альбом и ящик с красками, освободила гостевую комнату, простилась с родителями. И через шесть часов после отъезда оказалась здесь – на девяносто четвертом шоссе в вечернем междугороднем рейсе «Чикаго – Гленвуд» с пересадкой в Миннеаполисе.
Все с той же пустотой внутри.
Их снова тряхнуло – автобус тронулся. Эмили торопливо отвернулась от окна, чтобы не видеть место аварии. Но все равно всполохи – красные, синие – пробрались под сомкнутые веки.
Она ненавидела эти цвета. В черно-сером мире, каким он стал для нее после гибели Джастина, им просто не было места.
* * *
Автобусная станция Гленвуда, куда она добралась лишь к вечеру следующего дня, встретила ее пустотой и моросящим дождем.
Одинокий черный седан ждал на парковке. Бренда Джонс, высокая худая женщина средних лет, стояла рядом с приоткрытой водительской дверью. Было видно, что она только что вышла – в волосах и на одежде сверкало лишь несколько мелких капель.
Взглядом художницы Эмили подметила новые детали: пшеничные кудри, уже изрядно тронутые сединой, острые штрихи морщинок в уголках глаз и губ. Лишь россыпь веснушек на носу и щеках и любовь к ярким объемным свитерам осталась прежней. Эмили редко рисовала людей, но привычка расщеплять реальность на мелкие мазки кистью распространялась и на них.
Для веснушек она взяла бы сепию. На носу чуть темнее, на щеках – бледнее. Золотистую охру с вкраплениями белил для волос, неаполитанскую розовую на щеки. А чтобы нарисовать свитер, пришлось бы выдавить на палитру по капле из каждого тюбика. В тете было столько красок, что они прорывались даже через серую пелену, затянувшую восприятие Эмили.
– Привет, дорогая.
Бренда раскрыла руки, чтобы заключить Эмили в объятия.
Но время, когда племянница бежала к ней с радостным визгом, осталось в прошлом. Теперь между ними стояла целая жизнь – вернее, смерть. Болезнь и смерть дяди Эвана, папиного брата и мужа Бренды. Смерть Джастина. Несостоявшаяся свадьба Эмили. Апатия. Разбитые надежды на счастье, превратившие смешливую девчонку-подростка в бледную тень.
Эмили не двинулась с места.
Руки Бренды опустились, признавая поражение.
– Может, перекусим? – спросила тетя, пряча неловкость за кивком на заведение через дорогу. – Там сейчас новый владелец, но кофе у него отличный.
И действительно, знакомую с детства вывеску придорожного кафе сменила такая же, только с другим именем. Раньше дальнобойщики, проезжавшие мимо Гленвуда по автомагистрали, завтракали «У Пенни», а сейчас ее место занял некий Йохан. Через окно можно было увидеть все те же виниловые диваны, где они с девчонками когда-то сидели, потягивая молочные коктейли, на барной стойке угадывался горбатый силуэт старого радиоприемника. Даже широкая спина сидящего за крайним столиком мужчины казалась странно знакомой.
Неужели?..
Не желая погружаться в воспоминания, Эмили встряхнула головой.
Бренда вздохнула.
– Хорошо. Давай загрузим вещи и поедем. Ты, наверное, устала с дороги.
Они убрали чемодан в багажник и заняли места на передних сиденьях. Машина тронулась, пересекая шоссе и выруливая на Миннесота-авеню, одну из двух крупных улиц, растянувшихся в Гленвуде с востока на запад. Дорога была почти
