что аж завидно стало. Будто не он бухает уже месяц после того, как мать заявила о разводе.
— Какими судьбами? — Подпираю косяк плечом.
Из-за спины отца, прижимая к себе планшет, испуганно таращит глазищи его помощница. Ей я дарю похабную улыбочку.
С каждым разом они у него все моложе и моложе. Может, мать не зря потребовала развод?
Трезвый и злой как черт батя молча отстраняет меня и заходит в квартиру. Медленно скользит взглядом по картине разрухи и останавливается на моем помятом лице.
— Это что? — В его презрении можно купаться.
— Упал. — Издевательски пожимаю плечами. — Полы скользкие.
— Где ты сегодня должен был быть? — тянет отец таким тоном, что я сразу выкупаю — мне пизда.
Лихорадочно пытаюсь вспомнить.
— Тебя два часа назад ждала команда! — выплевывает он, раздувая от едва сдерживаемого гнева ноздри. — А твое интервью вот уже как полчаса назад началось. Без тебя!
Его голос гремит в холле, подкармливая мое похмелье.
— Сорян, занят был. — Смотрю на него, стараясь изобразить на роже раскаяние.
Из спальни в этот момент бочком выползает заспанная Каштанка и удостаивается особого отцовского внимания. Сверкая большими сиськами и задницей, она юркает обратно.
— Вижу, чем ты был занят! Ты хоть понимаешь, что людей подвел?!
Фыркаю. Ебать, сколько пафоса!
Будто сам не собирается наебать избирателей, изображая примерного семьянина, пока с матерью втихушку пилят мою наследственную массу.
— Тоже мне, трагедия. — Широко зеваю. — Никто ж не умер. Соберешь заново свою шушеру. Нарисуют мне нимб, крылья прихреначат, текст в зубы дадут, и я снова буду петь, какой ты белый и пушистый.
Я шлепаю в кухню, по пути загребая ногами бутылки и прочий треш. Пью прямо из-под крана.
— Мы с тобой договаривались, что ты завязываешь со своими загулами! — не унимается папаша, стоя над душой.
Сую башку под струю холодной воды.
О, да!
Становится даже сносно. Настолько, что я молча выслушиваю тираду папеньки о моих подзаебавших общественность тусовках.
От лица заебавшейся общественности выступает мой папаня. Если вы еще с первого раза не вкурили, ага.
— Это уже переходит все границы, — шипит он, брезгливо указывая пальцем на срач вокруг. — Мне для полного счастья только не хватает заголовков об аморальном поведении сына!
— А что, котики уже не в топе? — Вскидываю брови и переглядываюсь его раскрасневшейся помощницей. — Котиков любят больше проворовавшихся чиновников.
— Ты как с отцом разговариваешь?! — взвивается он, багровея от гнева. — Или тебе показалось мало той нервотрепки, что устроили нам из-за дочки полковника ГРУ и наркоты.
Блять!
— Она-то здесь при чем? — Забывшись, тру пальцем переносицу, и та тут же отзывается острой болью.
Со Снежиной вышло реально стремно, но вина тогда была на одном конкретном человеке. Точнее, на одной суке.
— А при том, — с шипением выплевывает батя. — Что мне едва в жопу по плечи не залезли за ту выходку!
Да, батя у Карины карал всех анальным фистингом нещадно и с размахом.
Прислоняюсь к столешнице и складываю руки на груди.
— Ну нахуя я тебе в этой гонке нужен? Тебе только и надо, что забыть о проблемном сыне, и тогда он не будет позорить славную фамилию Сафоновых. Я как образец морали — мимо.
Лицо отца искажается. Кажется, сейчас из ушей повалит черный дым.
— Ты хоть понимаешь, что твои выходки — это теперь и мои проблемы? Что каждый твой прокол — это повод для моих конкурентов копать под меня?
— Не поздновато ли спохватился, бать? — цинично цежу я, пожимая плечами. — Воспитывать надо было меня лет в шесть.
Я жду взрыва, но батя задумчиво пялится на меня, потирая подбородок.
— Воспитывать, говоришь, поздно? — Оборачивается к помощнице. — Юль, что у нас на повестке?
— Садики, школы, детские площадки, расселение старого фонда, обманутые дольщики… — начинает она перечислять, но отец морщится.
— Не то, не то!
— Вы хотели поддержать детей с особенностями, — после паузы тихо подсказывает мышка Юля.
— Точно! — Отец щелкает пальцами. — Дай ему адрес! А ты…
Он снова прожигает меня своим фирменным взглядом «я тут босс».
— С сегодняшнего дня, сынок, ты идешь работать, — произносит торжественно. — На благо общества. Будешь всеми силами обелять свою засратую репутацию.
— А если я не хочу? — с вызовом встречаю его взгляд, улыбаясь как сумасшедший.
Надо же, придумал. Работать. Ниче, что у меня практика в универе? Похуй, что я на нее забил болт и просто куплю этот отчет.
Сам факт. Я и работать. Бред же!
— Сегодня. Тебя будут ждать по указанному адресу, — цедит слова отец. — И не дай бог, тебя там не окажется.
— Поставишь меня в угол? — хмыкаю.
— Оставлю тебя без бабла и тачки, — роняет веско. — И это только цветочки, сынок.
Поправив пиджак и пригладив волосы, батя отчаливает вместе со своей серой мышью.
— Как вы там говорите? — доносится его голос из коридора. — Вся кринжатина твоей жалкой жизни окажется лучше моих ягодок. Понял?
Громко хлопнув дверью, папаша ставит точку в нашем диалоге.
Задумчиво выстукиваю пальцами ритм, пялясь как дебил в окно.
Ну он же не всерьез? Или рил?
Зная моего дорогого папашу — угроза остаться без бабла очень даже реальна.
Ой, бля-я-я.
4. Тим. Наставник
От прикосновения ледяных ладоней к спине едва не вздрагиваю.
Бля, забыл уже о Каштанке в спальне.
— Это твой папа был? — сладким голоском тянет она, наглаживая мои плечи.
— Нет, он так прикалывается, — хмыкаю и разворачиваюсь к ней.
Кисуля хохочет. Большие сиськи призывно трясутся.
— Пошалим?
Она тянется ко мне с поцелуем, но я снимаю ее руки со своих плеч и с сожалением уворачиваюсь от спелых дынек.
— В другой раз, малыш, — говорю, прокручивая на репите слова отца.
— Эй, Сафонов, я вообще-то ради тебя парня бросила! — возмущается Каштанка, имя которой выветрилось из моей башки раньше алкоголя.
Шлепаю ее по аппетитной заднице в розовых трусах.
Член вяло трепыхается в джинсах, но, положа руку на сердце, меня сейчас больше возбуждают нарисованные батей перспективы, чем задорно потрахаться.
— Это ты, конечно, погорячилась. Собирайся, может, он тебя еще простит.
— Да ты гонишь?!
— И руки у тебя, кстати, ледяные. Как у трупа. Сделай с этим что-нибудь.
— Да ты… — От злости у нее на лице появляются красные пятна.
— Дверь можешь просто прикрыть, — бросаю ей и шлепаю в душ.
— Какая же ты мразь! — орет мне вслед.
— Ага. — Теряю к ней всякий интерес. — Дверь. Не забудь.
В душевой врубаю тропический дождь и делаю воду погорячее. Подставляю гудящую башку под ласковые струи.
Чистый кайф.
Еще бы сраный ультиматум бати его не обламывал.
Сказал, что ждут? Ну
