выноса мозга, ни попыток замимимишить всё до блевоты. Понятно, что мы вместе всего ничего... Чёрт, я, кажется, употребил слово «вместе». Попёрли отговорки по Фрейду.
Ксюха поднимает голову, стреляет глазами по тумбочке и лезет через меня к своему телефону. Успеваю стащить с её плеча бретельку ночнушки и обнажаю грудь. Её сиськи — мой личный фетиш. Мягкие, упругие и тяжёлые. Их хочется целовать, восхвалять, посвящать им стихи и вылепить глиняный слепок.
Она не противится. Подставляет расслабленный сосок под мои губы, приоткрывает рот в быстром вздохе и прикладывает мобильный к уху.
— Галина Иосифовна, вечер добрый. Не разбудила?
— Мельникова, мой рабочий день давно закончился, — хамовато парирует Пэмээска.
Голос, искажённый динамиком, звучит ещё гаже, чем в реальности. Вроде как лезвием по пенопласту.
— Я знаю. Простите, что беспокою в нерабочее время...
Мне становится скучно облизывать остро реагирующую плоть, поэтому усаживаю её на свои бёдра, спускаю и вторую лямку и с упоением зарываюсь лицом в девичьи прелести.
— Ближе к сути, Мельникова.
— Не могли бы вы, — Ксюха резко сжимает губы, чтобы не застонать, когда приподнимаю над собой, задираю край шёлковой сорочки и толкаю в неё член. Теряется, забывает, что хотела сказать.
Телевизор на заднем фоне орёт женским голосом: «Беляль, Беляль! Что с тобой, малыш?»
Кайфую от тесноты и жара. Мне не столько финал нужен, сколько нравится чувствовать её на себе.
— Не могли бы вы поставить меня в график на завтра? — Ксюха собирается с мыслями и озвучивает просьбу.
На меня смотрит с укоризной.
— Ты в отпуске до двадцатого, — бухтит Галина. — Предлагаешь отозвать тебя, полностью переделать график, завалить бухгалтерию приказами по прекращению отпуска, перерасчёту заработной платы и прочему? Ты хоть представляешь, Мельникова, сколько бумажек мне придётся оформить?
— Представляю, — глухо повторяет Ксюха и ложится на меня, наивно полагая, что это убережёт её от расправы.
— Ничего ты не представляешь! — рявкает нахальная баба. — Не собираюсь потакать твоим капризам. Завтра выходишь в ночную смену, в график я тебя поставлю. А из отпуска отзывать не стану. Будет тебе наука на будущее, что время труда и отдыха...
Подхватываю Ксюху за задницу и вынуждаю опадать и подниматься. Она жалобно скулит, жуёт губы, но подыгрывает. Её тоже распаляет эта игра в безмолвие.
–... нужно планировать с большей ответственностью. Оплату за ночные часы не жди! — изгаляется Пэмээска. — Продолжишь числиться в отпуске, отпускные тебе ведь выплатили.
Отчётливо слышу каждое слово, переворачиваю нас обоих набок, ещё пару раз врываюсь в податливое тело по инерции и выхватываю трубку.
— Это Артур, — говорю холодно. — Который Смолин.
— Стой, зачем? — шипит Ксюха и пытается выдрать телефон.
Прикладываю ей палец к губам.
— Я всё правильно расслышал? Тебе влом выписать пару бумажек, чтобы дать возможность сотруднику...
— Артур Юрьевич... — блеет Галина.
— Не перебивай, — повышаю тон. — Кассир просится на работу, так в чём проблема? Решила оплачивать всей смене сверхурочные за переработку их своего кармана — так я это в два счёта устрою. Поделишься с коллегами своей тринадцатой зарплатой.
— Да я же просто пугала...
— Второй раз меня перебила, Галина. На третьем вылетишь со свистом. Теперь бери ручку и записывай.
— Ага, сейчас! — подобострастно восклицает тупоголовая женщина.
— Завтра же Мельникова стоит в графике. Все документы оформишь, как полагается. Отпускные пускай пересчитают, излишки вычти из зарплаты. Я ясно излагаю?
— Более чем, Артур Юрьевич, — лебезит старший менеджер.
С утра, небось, и в ноги кланяться будет.
— Вот и славно, — даю отбой, швыряю мобильный себе за спину и обеими руками подминаю под себя своё лакомство. — На чём мы там остановились, не подскажешь?
Она улыбается, обхватывает моё лицо двумя руками и с мольбой заглядывает в глаза:
— Трахни меня, большой босс, — что я делаю с нескрываемым удовольствием.
Позднее окутывает ленивой дремотой. Ксюха лежит рядом на животе. Гладкая сливочная кожа переливается в полумраке спальни. Она смотрит на меня сосредоточенно и кривит губы в усмешке.
— Что? — спрашиваю, потому что она не перестаёт таращиться и буквально кричит о самодовольстве.
— Да так, — и продолжает загадочно пялиться, будто я уравнение, которое удалось раскусить при полном отсутствии способностей к математике.
— Говори уже, — прикусываю её за плечо.
— Тебе хочется показать, что мы вместе. Ты ведь ради этого заявился домой к моим родителям — покрасоваться? Тащишь на работу, влез в разговор с Паучихой. Инстинкт собственника играет?
— А давай встречный вопрос, — ввязываюсь в лихую затею покопаться друг в друге. — Я отвечу тебе, только если скажешь, что у тебя за диагноз и есть ли какие-то шансы на восстановление.
— Ты о бесплодии? — спокойно уточняет. Хороший признак.
— О нём. Меня этот вопрос не парит, если что, чего не скажешь о тебе. Все эти слёзы и громогласные выкрики... Объяснишь?
Она заползает выше, обнимает подушку и утыкается в неё лицом, чтобы всё обдумать. Отвечает в наволочку, хотя и без эмоций.
— Я была за рулём, когда это случилось. За месяц до того получила права. Мнила себя асом на дороге, я же целый экзамен сдала без сучка, без задоринки. Санька не слишком охотно пускал меня за руль. — Догадываюсь, что Сашей звали мужа. — Но и отказывать он не умел. За полсотни километров до того спуска...
Она резко садится, складывает ноги по-турецки и отчаянно вжимает подушку в живот. Не шевелюсь и утешения не предлагаю — это спугнёт.
— В меня словно бес вселился. Хотелось за руль, хоть ты тресни. Видимость была паршивой, асфальт местами — чисто стекло, а я гнала с ощущением, что весь мир у моих ног. Мы оба пели. По странному совпадению песню Селин Дион, которую ты недавно просил исполнить.
Она замолкает, оглядывается на телевизор, видит заставку фильма, качает головой, будто сожалея о пропущенной концовке.
— Мне позднее рассказали, как всё было. Сама я момента аварии не помню. В памяти отложилось, что нам наперерез выскочил какой-то утырок на «Хонде Аккорд», а дальше темень сплошная. Я по глупости ушла от столкновения на встречку, слишком резко дёрнула рулём, поймала заснеженную «бровку» посредине между потоками. Нас закружило. Многотонная фура протаранила нашу легковушку в бок. Саша умер на месте. Меня зажало в машине. Я потом видела, во что превратилась старенькая «Тойота», — чудо, что мне удалось остаться в живых. А вот ребёнку, что рос во мне, не повезло.
Ксюха тискает подушку кулаками, и меня корёжит от желания обнять. Если бы знал, что не оттолкнёт, так бы и сделал. Только уверенности нет. Она и взгляда избегает, и рассказывает не то своим ступням, не то мокрому пятнышку на простыне, оставшемуся после...
— После первой недели
