смотрела на него — такого огромного, сильного, но сейчас совершенно потерянного. И понимала, что не могу на него злиться. Потому что за этим срывом стояло столько боли, сколько я, наверное, никогда не узнаю.
— Мы все ошибаемся, — сказала я. — Главное — уметь признавать.
Миша поднял голову, посмотрел на дядю, потом на меня.
— Вы больше не будете ссориться? — шёпотом спросил он. — Не будем, — ответил Демид, подходя ближе и обнимая нас обоих. — Обещаю.
Мы стояли втроём, прижавшись друг к другу, посреди маленькой комнаты, залитой светом ночного города. Разбитая ваза осталась в прошлом. Впереди было то, что важнее любых вещей — доверие, которое мы чуть не потеряли, но успели спасти.
— Я люблю вас, — вдруг сказал Миша. — Обоих. Не ссорьтесь больше никогда.
Мы с Демидом переглянулись поверх его головы. В его взгляде было столько всего — сожаление, благодарность, любовь.
— Никогда, — пообещал он. — Мы будем учиться. Вместе.
В ту ночь мы заснули втроём на моей кровати. Миша между нами, как живой мостик, соединяющий два берега. И я думала о том, что семья — это не только радость. Это ещё и умение прощать. Умение признавать ошибки. Умение оставаться, даже когда хочется убежать.
Мы остались. И это было главным.
Глава 29. Первое настоящее свидание
Лика
После того срыва, после тех слёз и того долгого разговора, когда мы втроём заснули на моей кровати, что-то изменилось. Стало глубже. Тише. Надёжнее.
Мы не говорили о том, что произошло. Просто стали осторожнее друг с другом. Демид — с Мишей, я — с Демидом, все — со мной. Как будто обожглись и теперь боялись снова подойти к огню слишком близко.
Но огонь никуда не делся. Он просто ждал.
Всё случилось спонтанно. Надежда Ивановна, которая за последние месяцы стала не просто экономкой, а почти членом семьи, вдруг объявила:
— У меня внук родился. Еду в роддом, потом к ним. Вернусь через два дня.
Мы с Демидом переглянулись. Два дня. Вдвоём с Мишей. Это было не ново — мы и так проводили вместе всё время. Но в этом «вдвоём» было что-то... другое.
— Мы справимся, — сказал Демид. — Езжайте, конечно.
Она уехала. Вечер прошёл обычно — ужин, игры, купание, сказка. Миша уснул быстро, утомлённый дневной беготнёй. Мы остались вдвоём в гостиной, и тишина вдруг стала какой-то... звенящей.
— Кофе? — предложил Демид.
— Давай.
Мы сидели на кухне, пили кофе и молчали. Но молчание было не неловким, а напряжённым. Между нами висело что-то, что мы оба боялись назвать.
— Лика, — начал он.
— Ммм? — Завтра... Надежды Ивановны нет, но Мишу можно на пару часов оставить с моим водителем. Он надёжный, у него самого двое детей. Я подумал...
Он замолчал, явно подбирая слова.
— Что ты подумал? — подтолкнула я.
Он посмотрел на меня. В его глазах была та самая уязвимость, которую я так редко видела, но которая каждый раз переворачивала всё внутри.
— Я подумал, что мы ни разу не были... только вдвоём. Не здесь, не в этой квартире, не в роли родителей. Просто... мы.
Сердце пропустило удар.
— Ты предлагаешь свидание? — Да, — выдохнул он, будто признавался в чём-то страшном. — Я предлагаю свидание. Настоящее. Завтра вечером. Только ты и я.
Я смотрела на него и видела, как он ждёт ответа. Не приказывает, не требует, не предлагает по контракту. Просто спрашивает. Как обычный мужчина, который боится отказа.
— Да, — сказала я. — Конечно, да.
Он улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
На следующий день всё было как в тумане. Мы с Мишей гуляли, играли, читали, но мысли мои были уже где-то там — в вечере, который должен был наступить. Я перебрала весь свой скромный гардероб раз десять, прежде чем выбрала простое чёрное платье, которое купила ещё до всего этого, в прошлой жизни. Оно висело в шкафу, дожидаясь своего часа.
В шесть вечера приехал водитель — Сергей, крепкий мужчина с добрым лицом. Миша, узнав, что мы уходим заниматься «взрослыми делами», сначала надулся, но когда Сергей достал планшет с новой игрой про космос, быстро переключился.
— Вы идите, — сказал Сергей. — Я позвоню, если что. Но не позвоню. Он у меня быстро уснёт после такой беготни.
Мы вышли из подъезда, и я вдруг почувствовала себя неловко. Как будто мы сбежали с уроков. Демид взял меня за руку.
— Ты волнуешься? — Немного, — призналась я. — Странно быть просто... нами.
Он улыбнулся.
— Привыкай.
Мы сели в такси (он отказался от служебной машины, сказал, что хочет «как все»). Я не спрашивала, куда мы едем. Просто смотрела в окно на проплывающие огни и чувствовала его руку в своей.
Мы приехали в место, которого я совсем не ожидала. Не ресторан с мишленовскими звёздами, не модный клуб, не пафосное место, где бывает «вся Москва». Это была небольшая крыша старого здания в центре, с которой открывался вид на город, но главное — там стоял маленький столик, накрытый на двоих, с живыми свечами и букетом моих любимых пионов.
— Откуда ты знаешь? — выдохнула я, глядя на цветы.
— Ты говорила как-то, когда мы смотрели передачу про сады. Сказала, что пионы — самые красивые. Я запомнил.
Я повернулась к нему. В свете свечей его лицо казалось мягче, моложе, и в глазах было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Демид...
— Подожди, — остановил он. — Дай я скажу.
Он взял мои руки в свои.
— Я никогда не делал этого раньше. Не ухаживал. Не ходил на свидания. У меня были... отношения, но они были частью сделок, переговоров, удобства. А с тобой... с тобой всё иначе. Ты ворвалась в мою жизнь, перевернула всё вверх дном, заставила меня чувствовать то, что я похоронил много лет назад. И я хочу, чтобы сегодня было первым из многих. Первым настоящим свиданием с тобой.
Я смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от грусти. От счастья. От того, что этот невероятный, сложный, раненый человек открывает мне свою душу.
— Ты не представляешь, что я сейчас чувствую, — прошептала я.
— Представляю, — улыбнулся он. — Потому что чувствую то же самое.
Мы сели за столик. Еда была восхитительной — лёгкой, изысканной, но не
