class="title1">
Глава 28. Срыв Демида
Лика
После того вечера, после Мишиного «навсегда», после нашей первой ночи, наступило затишье. Такое обманчивое, предгрозовое затишье, когда воздух становится тяжёлым, а птицы замолкают.
Мы были счастливы. Слишком счастливы. Я должна была понять, что так не бывает. Что у всего есть цена.
Всё началось с мелочи. С детской лжи.
Миша разбил вазу. Не какую-то там, а антикварную, стоявшую на комоде в коридоре — единственную вещь, которую Демид, кажется, действительно ценил из обстановки. Говорил, что она принадлежала его бабушке.
Миша испугался. Он не пришёл к нам, не признался. Он просто собрал осколки, запихнул их под комод и сделал вид, что ничего не случилось. Я обнаружила это случайно, когда искала закатившийся мячик.
— Миша, — позвала я спокойно. — Иди сюда.
Он пришёл, глядя в пол. Уже знал.
— Ты разбил вазу?
— Нет, — быстро сказал он. Слишком быстро.
— Миша, посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них был страх. Не перед наказанием. Перед тем, что его прогонят. Я вдруг поняла это так отчётливо, что у меня защемило сердце.
— Я не буду ругаться, — мягко сказала я. — Но врать нельзя. Ты разбил вазу?
Он помолчал. Потом кивнул, и из глаз брызнули слёзы. — Прости... я не хотел... я просто играл в футбол в коридоре, а она упала... я испугался, что ты уйдёшь...
Я присела, обняла его.
— Глупенький. Я же сказала — навсегда. Я не уйду из-за вазы. Даже из-за сотни ваз. Но врать нельзя. Понимаешь? Если ты врёшь, я не знаю, что на самом деле случилось, и не могу тебе помочь. Мы всегда говорим правду. Хорошо?
Он кивнул, утирая слёзы.
— Хорошо. — А теперь пойдём убирать. И подумаем, как сказать дяде Деме.
Я думала, что инцидент исчерпан. Что мы обсудили, проговорили, простили. Но я забыла, что у Демида свои методы.
Он вернулся вечером. Я встретила его, рассказала о случившемся, о нашем разговоре, о том, что мы вместе убрали осколки. Демид слушал молча, и его лицо становилось всё мрачнее.
— Где он? — спросил он, когда я закончила.
— В своей комнате. Демид, он всё понял, мы поговорили... — Я сам поговорю.
Он прошёл в комнату Миши, не постучавшись. Я пошла следом, чувствуя неладное.
— Миша, — голос Демида был ледяным. — Ты разбил вазу и соврал. Ты понимаешь, что это значит?
Миша сидел на кровати, сжавшись в комок.
— Я... я уже извинился... — Извинился? — Демид повысил голос. — Ты разбил единственную вещь, которая осталась от моей бабушки. И думаешь, что «извинился» достаточно?
— Демид, — вмешалась я, — он испугался. Мы уже обсудили...
— Не вмешивайся, — бросил он, даже не взглянув на меня. — Это мой сын. Я буду воспитывать его так, как считаю нужным.
— Он не просто «твой сын», — я не отступала. — Он ребёнок, который боится, что его прогонят за любую ошибку. И этот страх важнее любой вазы.
Демид резко обернулся. Его глаза горели.
— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что значит воспитывать ребёнка, который уже потерял мать. Если я не научу его ответственности сейчас, потом будет поздно. Он должен понимать, что у поступков есть последствия. — Последствия — да. Но не страх. Не унижение.
— Я не унижаю его! — рявкнул Демид, и Миша вздрогнул. — Я учу его!
— Криком? — мой голос тоже зазвенел. — Ты пугаешь его, Демид. Посмотри на него. Он дрожит. Это воспитание?
Мы стояли друг напротив друга, как враги. Между нами — маленький мальчик, который смотрел на нас с ужасом в глазах.
— Знаешь что, — Демид сжал кулаки, сдерживаясь, — может, ты и хороша в играх и развлечениях. Но в настоящем воспитании ты ничего не понимаешь. Ты здесь всего три месяца. А я с ним с тех пор, как он остался один. Я знаю, что делаю.
Слова ударили больнее пощёчины. «Всего три месяца». Он бросил это мне в лицо, как будто всё, что было между нами — ночи на кухне, болезнь Миши, его «навсегда», наша близость — ничего не значило. Как будто я была просто нанятым персоналом, который превысил свои полномочия.
Я отступила на шаг. Горло сдавило так, что я не могла говорить.
— Если ты так считаешь, — выдавила я наконец, — тогда зачем я здесь?
В комнате повисла тишина. Миша заплакал — тихо, беззвучно, размазывая слёзы по лицу. Демид смотрел на меня, и в его глазах вдруг мелькнуло осознание. Осознание того, что он сказал. Что он наделал.
— Лика, я...
— Не надо, — я подняла руку, останавливая его. — Не сейчас.
Я вышла из комнаты. Прошла в свою спальню, закрыла дверь и села на пол, прислонившись спиной к стене. В груди разрывалось что-то важное. То, что строилось с таким трудом, что росло медленно, но верно, разбилось об одну фразу. «Всего три месяца».
Он прав. Всего три месяца. Кто я такая, чтобы учить его воспитывать Мишу? Кто я такая, чтобы вмешиваться в их жизнь?
Я сидела в темноте и смотрела, как за окном зажигаются огни огромного города. Города, где у меня не было ничего, кроме них. И вдруг поняла: ничего не было и у них. Только мы трое. И если мы сейчас развалимся, разобьёмся об эту дурацкую вазу, об этот спор, об этот крик — мы потеряем всё.
Через полчаса в дверь постучали.
— Лика, — голос Демида был хриплым, севшим. — Можно?
Я не ответила. Он открыл сам.
Он стоял на пороге, осунувшийся, постаревший за этот час. В руках он держал Мишу — тот обнимал его за шею, уткнувшись носом в плечо, и всё ещё всхлипывал.
— Мы пришли извиниться, — сказал Демид тихо. — Оба.
Я поднялась с пола, чувствуя, как затекло тело.
— Миша, иди ко мне.
Он перебрался ко мне на руки, прижался, дрожа. Я гладила его по спине, шептала что-то успокаивающее, а сама смотрела на Демида.
— Я был неправ, — сказал он. — Во всём. В том, как говорил с ним. В том, что накричал при нём. И в том, что сказал тебе. Ты не просто три месяца. Ты — всё.
— Ты ранил его, — тихо сказала я. — И меня.
— Знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Я... я сорвался. Увидел осколки, вспомнил бабушку, вспомнил, как мало осталось от прошлого... и просто... переклинило. Прости меня.
Я
