забрасываю удочку:
— А на что ловить будем?
Петр отвлекается от дороги и смотрит на меня заинтересованно — оценивающе:
— На червя и резинку, — отвечает, а в уголках рта угадывается притаившийся смешок, провоцирующий меня, городскую, на глупые вопросы. Но если с червем все понятно, то термин «резинка» вызывает совсем нерыбацкие ассоциации. Ограничиваюсь вопросительно выгнутой бровью и большим глотком чертовски крепкого кофе, от которого, кажется, глаза вылезают на лоб, придавая мне еще более удивленный вид.
— Резинкой донную удочку называют, — милостиво поясняет Михалыч и пускается в подробное объяснение, что представляет из себя это устройство и как именно на него ловят. Суть рассказа я теряю где-то между перечислением грузил, подводок и поплавков, но старательно киваю и поддакиваю.
— Ольга, вы же просто так, из вежливости спросили, да? — уточняет мужчина минут пять спустя. Облегченно выдыхаю и смущенно смеюсь:
— Заметно, да?
— Вообще-то, нет. Меня давно так внимательно не слушали, а о рыбалке могу так же долго и занудно, как о растениях или службе. Не стесняйтесь, прерывайте, если чувствуете, что несет. Не обижусь. Давно ни с кем… — едва заметная пауза между словами отмечает неловкость моего собеседника.
— Редко с кем получается поговорить по душам. А вы располагаете…
— Это профессиональное, — киваю с благодарной улыбкой.
— Я бы так не сказал, — хмыкает отставной десантник и добавляет уже тише, — не только профессиональное.
Вроде бы ни к чему не обязывающее уточнение, а мои щеки розовеют румянцем, как от неловкого комплимента на первом свидании. Странное и неуместное ощущение вспыхивает в груди и не дает непринужденно поддерживать беседу. Петр, как чувствует мои сомнения и сложность выбора темы — заводит разговор об училище и первых годах службы. Курсантские байки и комичные случаи вызывают улыбку, подводя и меня к воспоминаниям о студенческих годах. Дальнейшая дорога пролетает стремительно, и вот мы уже на песчаном берегу вытаскиваем из багажника складные сидения, столик, похожую на примус горелку и мешок с надувной лодкой, которую Михалыч в несколько движений раскладывает, чтобы подключить к машинному насосу. Все быстро, четко. На мои попытки помочь отмахивается с улыбкой:
— Комары еще не проснулись, не будут мешать принимать воздушные ванны. — И ставит кресло на границе полосы прибоя. Так непривычно — сидеть и созерцать, когда другой занят. Но я не могу просто смотреть на водную гладь и слушать многоголосное щебетанье птиц, пока за спиной разбивают настоящий походный лагерь. Может быть это и неправильно, и я заслужила отдых и время для себя, но годы привычной суеты и услужливого подчинения чужим желаниям так просто не стереть, да и потом — не в моей натуре просто «украшать собой мир». «Быть полезной», похоже, вшито в код еще до рождения.
— Петр, давайте помогу. Не могу просто бездельничать, пока вы…
Михалыч понимает и хмыкает то ли осуждающе, то ли наоборот, одобряя мое навязчивое предложение помощи.
— Не откажусь, если организуете перекус. Не успел позавтракать, только кофе в себя залил, да никотин вдохнул.
— Шаг к язве, — буркаю непроизвольно. С тех пор как год назад Орлов загремел в больницу с подозрением на инфаркт, а оказалось переутомление с сердечной недостаточностью, я почти наизусть изучила все «диетические столы» и предписания по правильному питанию. Сигарет с кофеином натощак точно не было ни в одном.
Дважды просить накрывать на стол не надо. Тем более что сумка с бутербродами и закусками у меня собрана с вечера. Пока надувается лодка и выгружаются из машины снасти, расставляю на невысоком походном столике контейнеры с овощами, рулетиками из лаваша и треугольными сэндвичами (чтобы удобнее было есть и не заляпываться соусами). Едва успеваю закончить сервировку провианта, как за спиной слышится:
— Да тут целое отделение можно накормить до отвала! — присвистывает Петр с нескрываемым восторгом и подмигивает мне с мальчишеским озорством, — останемся до понедельника, Ольга?
На заливе почти зеркальная гладь воды и шелест камышей. Михалыч жует уже второй по счету бутерброд с колбасой и молча смотрит вдаль. Оценивает погоду? Строит рыбацкие планы? Я покачиваю в руках стакан с остывшим ядрено-крепким кофе и просто вдыхаю весенний воздух — хвоя сосен, йодистый аромат соленой воды, тонкое цветущее послевкусие раннего разнотравья. Странно, но молчать рядом с Дмитриевым совершенно не напрягает. Получается как-то само собой — легко и естественно. Не лезут в голову дурацкие мысли, как с Орловым — чем он озабочен или расстроен, что я должна сделать, как угодить?
— Готовы? — Петр протягивает руку, приглашая садиться в лодку. — Сперва закинем груз на резинке, а для этого придется отплыть подальше от берега. Вы со мной?
— Конечно! — киваю, даже не задумываясь, на что соглашаюсь. Он помогает переступить через борт, а после отталкивает лодку от берега и ловко запрыгивает внутрь. Гребет, изредка оборачиваясь, но больше смотря на меня — с такой доброй улыбкой, что невозможно не улыбнуться в ответ. Утреннее солнце, легкий, едва ощутимый ветерок, мужчина напротив, сильные, уверенные взмахи весел и плеск воды — все вместе наполняет душу покоем и состоянием, близким к счастью. Верно Михалыч заметил — природа — лучший антистресс.
Позднее, когда мы возвращаемся на берег, Петр обучает меня рыбачить на донную удочку. Терпеливо к моей неуверенности объясняет, когда подсекать, как тянуть. Первые попытки неуклюжи, но он не смеется, лишь мягко поправляет.
И вдруг — рывок! Леска резко дергается и уходит вниз.
— Клюет! — вскрикиваю азартно, чуть не подпрыгивая.
— Тяните! — командует Петр. Я подсекаю, не обращая внимания, как леска режет пальцы, подтягиваю к себе, чувствую напряжение и сопротивление пока невидимой добычи и вытаскиваю серебристого подлещика.
— Получилось! — смеюсь, а Михалыч тепло улыбается в ответ.
— Видите, а говорили, что не умеете.
— Учитель хороший попался, — шучу, а он вдруг становится серьезным:
— Ольга, я рад, что вы здесь.
Тишина между нами уже не неловкая, а приятная. Сидим на берегу, смотрим на воду, и я понимаю — впервые за долгое время мне действительно хорошо.
К обеду мы наловили достаточно для ухи. На газовой горелке булькает котелок, куда из армейской фляги Петр наливает две маленькие крышки водки. На мое удивление, поясняет:
— Традиция. Думаю, пошла еще с тех времен, когда первые охотники и рыбаки благодарили языческих богов за дары.
Звучит логично, тем более здесь, посреди природы, где слетает городская шелуха, делая нас просто людьми, мужчиной и женщиной, едиными с почти первозданным миром. Смотрю, как ловко одним ножом Михалыч потрошит и чистит рыбу, как аккуратным кубиком режет морковь и картошку, и как, прикрыв глаза, пробует бульон на соль и специи:
— Никогда не думали о
