class="p1">— Меня же почти к трибуналу приговорили, а у офицеров принято идти на последнее свидание со смертью в лучшем виде.
— Скажете тоже «смертью». Поговорят и забудут.
— А пятно на мундире останется, — теперь он серьезен. — Да и дело пахнет увольнением в запас. Начальство не любит извиняться, а держать рядом тех, перед кем проштрафилось — еще меньше.
Он прав. Даже когда шумиха и проверки пройдут, осадок останется. Нет-нет да всплывет грязью со дна человеческих душ. В таких случаях не увольняют показательно — это означает публичное признание вины. Скорее создадут условия, при которых сбежишь сам.
— Может обойдется? — говорю, и сама не верю.
— Верите в чудеса? — Петр подмигивает, вызывая невольную улыбку.
— Нет. Просто надеюсь на лучшее. А вы?
— А мне достаточно, что мы на одной стороне, — в устремленных на меня глазах теплота и благодарность, и еще что-то далекое, давно забытое, чему не сразу удается вспомнить название. Словно… Словно я ему не безразлична. Не как коллега, а как женщина. Но — это же чистый бред! Смущаюсь, отводя взгляд, и ругаю саму себя — глупости! Просто один хороший человек благодарен другому за дружескую поддержку. А я, видимо, пытаюсь компенсировать измену Орлова, выдумывая себе мужской интерес.
— До завтра, Петр.
— До завтра, Ольга.
Уходя, оборачиваюсь. Он стоит по центру холла — синий китель, золотой ремень, белые перчатки, медали за боевые заслуги. Провожает взглядом. Защитник не на словах, а на деле, в самой своей сути — мужчина до мозга костей.
* * *
Разговора с мамой я боюсь, как любая провинившаяся дочь. Их отношения с Володей далеки от идеальных, хотя он всегда был вежлив, показательно обходителен и внимателен. Особенно, пока поднимался по карьерной лестнице и был зависим от моего отца, как от начальника и тестя. В отличие от свекрови, моя мама никогда не лезла в дела нашей семьи, заняв позицию: «Главное, чтобы вам самим было хорошо». Но я знаю, ей не нравилось, что девочки больше проводили время с матерью мужа, чем с ней, а мы виделись в основном на семейных праздниках. Все изменилось во время ее болезни, справиться с которой якобы помогли деньги Орлова. Правду про украшения и мою депрессию мама не знает, зато всем рассказывает, какой у нее замечательный зять. А Володька, то ли замаливая грехи, то ли зарабатывая очки имиджа, продолжает раз в год оплачивать «любимой» теще путевку в санаторий. Вот и сейчас мама только что вернулась из Беларуси и была очень удивлена тем, что я могу навестить ее посреди недели.
Кручу в голове грядущий диалог, но так и не знаю, с чего начать. Мама решает за меня. Услышав звук подъезжающей машины, выходит на крыльцо, вытирая руки о запачканный мукой передник:
— Здравствуй, Леля. Расскажешь, как решилась развестись?
Так просто с порога в главную тему.
— Володя звонил?
— Да, — кивает мама, уже подхватывая сумку с продуктами, несмотря на мои протесты. — Городил какую-то бессвязную ерунду. Якобы тебе подружка-Светка мозги запудрила, и ты какого-то ухажера из десантников завела. Бред бредом, но я послушала и решила пока санитаров со смирительной рубашкой не вызывать. Только у любой ссоры два участника, и нет веры одному, пока не выслушаешь второго.
— Тут еще третий есть, точнее, третья, — бурчу, оправдываясь, а мама даже бровью не ведет. Спрашивает как ни в чем не бывало:
— Узнала про его измены?
— Измены? — прилетает как обухом по голове. — Оболенская не первая?
— Понятия не имею. Но такие, как твой муж себе обычно ни в чем не отказывают. Ни в женщинах, ни в других удовольствиях. Так что рано или поздно он бы пошел налево, а у тебя открылись глаза.
— Мам, но если ты так думала, то почему молчала?
— А что бы дали мои слова? Образ тещи-разлучницы? Ты девочка умная, сама со всем разобралась. А скажи я раньше — был бы другой эффект, кроме обиды? Кроме того, Леша запретил мне лезть, перед смертью обещание взял. «В каждом доме — свои устои, — говорил, — раз живут мирно и в достатке, значит, все их устраивает». Вот я и не лезла. Да и, Оль, люди по-разному живут, в самом деле. Что одним — норма, другим — тюрьма и смертный грех. Вон возьми соседку мою — Ирку: ее мужик столько баб перетрахал, что до Москвы раком выставить хватит, а ей хоть бы что! Говорит: «Их ебет, а меня любит. При этом все в дом, все в семью».
— Ага, и хламидии, и гонорею, — фыркаю тихо, но мама улыбается краем рта и продолжает:
— А вот тетка твоя Лида, — ее Аркаша каждую пятницу в говно напивается, сколько я себя помню. Я бы такое терпеть не смогла, а она живет и довольна. Потому что, якобы все мужики пьют, но ее муж хозяйственный и домовитый, детям квартиры справил, ей во всех капризах потакает. А то, что выходные в обнимку с бутылкой проводит, так за все своя плата есть. Словом, Олюшка, может не так и страшна измена твоего Вовки, если в масштабе на жизнь посмотреть?
Впору обидеться, но я с детства знаю этот тон и взгляд. Глаза за тонкими линзами очков глядят испытующе, лукаво, а некогда пухлые и алые, с годами побледневшие и высохшие губы таят ехидный смешок. Мама испытывает, провоцирует на рассуждения. Хочет, чтобы я обосновала ответ и пришла к выводу. Она всегда так вела себя и со мной, и с отцом, а мы вечно попадались на эту удочку, в итоге говоря и делая именно то, что уже давно созрело в ее проницательном мозгу. Лиса, а не женщина, как папа всегда говорил. Даже смотрит с таким же хитрым прищуром.
Скидываю туфли, ощущая ступнями теплые доски пола, и забираюсь с ногами в кресло, стоящее в углу кухни, словно мне опять семь лет и можно тихонько читать книгу, тягая со стола, то горячие сырники, то блины, то пирожки с капустой. Их-то мама и достает из духовки, ставя на расстоянии вытянутой руки. Бороться с искушением выше сил, так же как и держать в себе все, накопленное за годы молчания. Мой монолог о жизни длится две пол-литровые чашки чая с чабрецом и бессчетное множество горячих пирожков, коварно вынуждающих ослабить ремень на брюках. Большую часть мама молчит, изредка удивленно ахая, но не перебивая. Лишь когда я молчу дольше минуты, она ставит на плиту видавшую виды закопченную турку и спрашивает:
— Почему же ты раньше мне ничего не говорила, Леля?
— Наверно потому, что
