к ритму океана, его приливам и отливам, к его беспокойному движению подо мной, прекрасному и опасному. Я словно лечу на спине огромного дракона.
— Как давно ты этим занимаешься? — спрашиваю я.
Броуди пожимает плечами.
— С тех пор, как я сюда переехал. Я был одержим океаном с первого дня, как впервые его увидел. Топика, штат Канзас, находится так далеко от большой воды, как только можно себе представить.
— Ты вырос в одном из этих провинциальных штатов, которые все «пролетают мимо», да?13
Он резко оборачивается ко мне.
— Ты серьезно? Поверить не могу, что ты не искала информацию обо мне в интернете! Мы уже два года переглядываемся!
— Полтора.
— Я знаю, что полтора года, — ухмыляется Броуди. — Просто хотел проверить, следишь ли ты за этим.
Я загадочно улыбаюсь.
— На самом деле это была обычная удачная догадка. Я понятия не имею, когда мы с тобой познакомились. Просто не хотела, чтобы ты расстраивался из-за того, что я не нашла времени погуглить.
Он брызгает в меня водой. Я кричу – потому что по какой-то странной биологической причине именно так ведут себя девочки, когда мальчики обливают их водой, – а потом смеюсь и брызгаю в ответ. И вот мы уже плещемся в воде, обливая друг друга большими пригоршнями холодной соленой воды, пиная друг друга и смеясь до упаду, как двое школьников на перемене.
И тут я замечаю плавник.
Темный и треугольный, он примерно в пятнадцати метрах от нас, с моей стороны, рассекает поверхность воды так же легко, как нож масло. Он быстро движется в нашем направлении.
На этот раз я кричу по-настоящему.
— Аку-у-у-л-а-а-а!
Затем резко вытаскиваю ноги из воды. Из-за этого теряю равновесие и падаю на бок – прямо в кишащий акулами океан.
Я выныриваю, брыкаясь и крича, в панике хватая ртом воздух. Соленая вода щиплет глаза. Я глотаю воду и кашляю, размахивая руками в поисках доски. Броуди зовет меня. Я не могу разобрать, что он говорит, потому что слишком громко визжу и плещусь, но когда мне удается наполовину выбраться на доску для серфинга, я наконец его слышу.
И этот ублюдок смеется.
Смеется.
— Это всего лишь дельфин, Грейс! Смотри!
В трех метрах от нас в воде промелькнуло бледно-серое тело. Затем оно, словно ракета, взмыло над поверхностью. На мгновение зависло в воздухе, гладкое и блестящее, роняя капли воды, а затем спикировало вниз и нырнуло обратно в океан, едва подняв рябь.
— А вот еще один! — кричит Броуди, указывая за мою спину.
Затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем, я замечаю еще один плавник, направляющийся в нашу сторону. За ним следуют еще четыре, выстроившиеся клином. Они проплывают мимо нас, а затем, как и первый плавник, выпрыгивают из воды и взмывают высоко в воздух. У меня отвисает челюсть. Даже в цирке не бывает более точного расчета времени.
— Они играют! — Броуди соскальзывает со своей доски и преодолевает полметра, разделяющие нас. Он цепляется за края обеих наших досок, образуя из нас маленькую флотилию. Его улыбка сияет ярче солнца, когда он поворачивается ко мне, покачиваясь в воде рядом со мной. — Они играют с нами!
Я не могу говорить, потому что меня до сих пор трясет от мысли, что я вот-вот стану аппетитной закуской для большой белой акулы. Мимо проносятся еще несколько дельфинов, они прыгают, плещутся и толкаются, веселясь не меньше, чем свора собак в собачьем парке. Из любопытства они разворачиваются и снова проплывают мимо нас, и я клянусь, что каждый раз, когда дельфины выныривают из воды, то смотрят на нас своими веселыми глазками, словно говоря: «Эй, неуклюжее сухопутное существо! Ты выглядишь странно, но мы тебе рады!»
Когда они наконец уплывают, бесследно растворяясь в глубокой синеве так же быстро, как и появились, боль в груди подсказывает мне, что я стала свидетелем чего-то особенного.
Чего-то священного.
Броуди видит, как я растрогана. Он подплывает ближе и оставляет на моей щеке влажный соленый поцелуй.
— Да, — говорит он хриплым голосом. — В мире еще есть чудеса, Грейс. Нужно только знать, где их искать.
Мы плаваем в воде, улыбаясь друг другу, и я не могу не задаваться вопросом, не протягивает ли мне судьба наконец давно забытую оливковую ветвь.
Или же она готовит мне сокрушительное падение.
Держа доски для серфинга под мышками, мы бок о бок молча бредем по нагретому солнцем белому песку к тропинке, ведущей на лужайку. Тропинка в конце концов переходит в каменную дорожку, которая ведет через двор Броуди к большому патио в тени покачивающихся пальм с жесткими листьями, блестящими на свету. Я физически истощена, но чувствую себя бодрой, как будто выпила, но при этом мой разум ясен. Все вокруг кристально четкое, до боли яркое, насыщенное сочными красками.
Каждая трещинка на дорожке под ногами кажется продуманной. Каждая капля воды, стекающая с моих волос, – крошечное, идеальное напоминание об одном из самых чудесных утр в моей жизни.
Во мне пробуждается что-то мощное и таинственное. Происходит какой-то сдвиг, и все из-за мужчины, который в задумчивости идет рядом со мной.
Я не хочу слишком углубляться в размышления о том, что происходит. Пока достаточно просто чувствовать.
И, боже, я чувствую.
Я чувствую все: от благоговения до ужаса и восторга, а еще какое-то странное напряжение, как будто моя кожа стала слишком тесной. Как будто в любой момент я могу расколоть оболочку своего тела, сбросить ее, как кокон, и взлететь в буйном вихре красок. Интересно, ощущает ли Броуди то же самое. Эту… перемену. Это напряжение. Все мои чувства трепещут в предвкушении того, что произойдет, когда мы вернемся домой.
Не помогает и то, что я голая под гидрокостюмом, и я знаю, что он тоже без одежды.
— Мы можем ополоснуться вон там, смыть песок с ног, прежде чем заходить в дом.
Броуди указывает на душ на улице рядом с домом. Он открыт с трех сторон, под ногами – гладкая каменная площадка, а над ней – съемная душевая лейка. Броуди прислоняет свою доску к стене дома. Затем берет мою доску и делает то же самое, приставляя их друг к другу так близко, что они соприкасаются. Я понимаю, что веду себя глупо, но мне кажется, что это символично.
Все это не просто так.
—
