обнаруживаю Майлза, который сам наполняет свой стакан на неосвещённой кухне, и на нём нет ничего, кроме спортивных шорт. Разрозненные татуировки на груди превратились в тёмные пятна; я видела частички и раньше, но не
после поцелуя, и теперь я испытываю ненасытное любопытство.
К идеально сбалансированным чашам Весов, к иллюстрации Человека на Луне, немного кривоватой подкове, к маленькому красному фрукту... Может быть, клубнике?
— Привет, — говорит Майлз хриплым со сна голосом. — Тебе что-нибудь нужно?
Я виновато вскидываю взгляд к его лицу.
— Нет! — я уже возвращаюсь в свою комнату, прежде чем понимаю, что на самом деле, да, мне нужен был тот самый кувшин с водой, который держал Майлз, но я ни за что не вернусь туда сейчас.
В воскресенье мы отправляемся в дюны Спящего Медведя, и там легче вести себя как обычно, потому что на улице ослепительно светло, и мы оба полностью одеты, а ещё это, возможно, самый великолепный участок бирюзового побережья, который я когда-либо видела — даже если именно там я умру преждевременной смертью, потому что сегодня Майлз решил, что нам стоит взять напрокат багги для езды по дюнам.
(Багги — небольшой лёгкий автомобиль высокой проходимости для езды по бездорожью, — прим)
— С тобой всё будет в порядке, — обещает он, протягивая мне шлем.
— Всё, для чего нужен шлем, — говорю я, — вероятно, просто не стоит делать.
Он подходит ближе, и ветер треплет его волосы, пока он надевает шлем на мою голову.
— Или, может быть, — говорит он, щуря глаза от солнца, — всё стоящее в этой жизни сопряжено с определённым риском.
От его обаятельной улыбки у меня мурашки бегут по спине, горящий фитиль тлеет с каждой секундой, и я понятия не имею, что произойдёт, когда он догорит до конца.
Майлз кивает головой в сторону багги.
— Ради тебя я обещаю ехать медленно.
От того, как он это произносит, тихо и дразняще, мои мысли разлетаются, как бильярдные шары при удачном ударе. Я не могу придумать ни одного ответа. Молча забираюсь в багги.
С другой стороны, тряска по холмам в автомобиле без дверей и бортов, ветер, треплющий волосы, и песок, жалящий кожу — всё это, оказывается, хорошо отвлекает от слишком долгого разглядывания губ Майлза.
Недостаток: каждый раз, когда мы наезжаем на кочку, я случайно хватаю его за правое бедро обеими руками, пока, наконец, он не замедляет скорость до ничтожно малой и не накрывает мою ладонь своей ладонью, бормоча «Всё в порядке. Я держу тебя» бархатистым тоном, который он задумывал скорее как успокаивающий, чем терзающий.
Всякий раз, когда мы достигаем нового живописного места (а это происходит почти постоянно), Майлз настаивает, чтобы мы остановились и сфотографировались вместе, и мне приходится отключать свой мозг, чтобы ощущение его рук, обвивающих меня, и подбородка, уткнувшегося мне в плечо, не погружало меня в воспоминания о том, как мы целовались у его грузовика.
В следующее воскресенье всё проходит немного лучше. Для начала мы проезжаем три города, чтобы посетить любимый фермерский рынок Майлза. Мы бродим по нему несколько часов и уезжаем, прихватив всё необходимое для приготовления пиццы.
В тот вечер дома мы готовим простую маргариту (мой вклад), а также смесь из козьего сыра, артишоков и песто (от Майлза). Затем он следит за пиццей в духовке, пока я пользуюсь возможностью принять столь необходимый душ.
Когда я возвращаюсь, одетая в свою любимую шёлковую пижаму, он достаёт пиццу на стол.
— Как раз вовремя, — он поднимает глаза, затем окидывает меня повторным взглядом.
Я прослеживаю за его взглядом и, к своему ужасу, понимаю, что недостаточно тщательно вытерлась, прежде чем одеться. Пижамная рубашка влажная, в нескольких местах почти просвечивает, и — кстати, об идеальном выборе времени — мои соски именно в этот момент встают по стойке смирно, как нетерпеливые маленькие сурикаты.
Я скрещиваю руки на груди.
Взгляд Майлза возвращается к моему лицу.
— Я принесу тарелки! — вызываюсь я.
— Я принесу напитки, — выдыхает он.
На кухне я ставлю на стол две разнокалиберные тарелки с цветочным узором, затем поворачиваюсь и тут же сталкиваюсь с ним, отчего тарелки ложатся вертикально между нашими животами, а его руки — в попытке поймать мои предплечья и предотвратить столкновение — прижимаются к внешним краям моих ключиц.
— Извини, — говорим мы оба.
Или Майлз говорит. Я это выкрикиваю.
Мы неловко отступаем в одном и том же направлении. Затем он делает шаг назад, протягивая руку, как бы говоря: «После тебя», и я бросаюсь к столу, оставляя его рыться на кухне. Когда он выходит, у него в руках два бокала вина.
— Слава богу, — случайно произношу я вместо «спасибо», когда он протягивает мне бокал, но он милостиво пропускает этот ляп мимо ушей.
Он кладёт по кусочку каждой пиццы для каждого из нас, и мы проходим в гостиную, где садимся на противоположных концах дивана. Я первая откусываю кусочек пиццы с артишоками.
— Вот оно, — говорит Майлз.
Я открываю глаза. Потому что, как оказалось, я их закрыла и также слегка застонала. Он с трудом сдерживает улыбку, откусывая от своего ломтика.
— Фирменный стон Дафны, — говорит он.
Я краснею.
— Прошло много времени с тех пор, как я ела пиццу.
Майлз криво улыбается.
— Верно, ты сидела на диете из ростков пшеницы, — он наклоняет голову, глаза блестят. — Так что же нам ещё нужно сделать теперь, когда ты свободна?
Я едва не задыхаюсь, когда узел жара скручивается в моем животе.
Я ощущаю призрачное прикосновение грубых рук к позвоночнику, живот, прижимающийся к моему, прохладные губы, на вкус напоминающие лимон и лаванду.
Откашлявшись, я спрашиваю:
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, — говорит Майлз, — вещи, которые не нравились твоему бывшему. Которые ты можешь делать сейчас.
Почему-то это звучит ещё более неприлично.
— Например, есть пиццу, — заикаюсь я, решив доказать, что не придаю этому значения.
— Точно, — говорит он. — Или например... каякинг на рассвете. Я всегда хотел сделать это, но не получалось.
— Петра не любила каякинг? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.
— Она не любила утро, — говорит он. — Но мы говорим не о них. Мы говорим о нас.
Одно только слово «нас» вызывает очередной прилив румянца. Вся кровь в моём теле с таким же успехом может застрять в верхней его трети, потому что, как только она отходит, её тут же возвращают обратно.
— Ну, я никогда не занималась каякингом на рассвете, но я бы попробовала. В одно из наших воскресений, если хочешь.
— Правда? — спрашивает он.
— У меня это плохо
