даже не посмотрела ванную.
— Мне всё равно. Это она.
Дмитрий усмехнулся, но спорить не стал. Он отошёл к риэлтору, чтобы обсудить детали, а я осталась стоять в гостиной, глядя на камин и представляя, как зимними вечерами мы будем сидеть здесь втроём: я, он и Вера. Он будет читать ей сказки, а я — смотреть на них и чувствовать то, что чувствую сейчас. Покой. Счастье. Дом.
Мы подписали договор в тот же день. Дмитрий настоял на оплате — сказал, что это его вклад в наше общее будущее, и я не спорила. Я училась принимать его помощь. Училась не быть одной.
Вечером мы снова забрали Веру. Когда она вошла в квартиру и увидела высокие потолки, лепнину и камин, её восторгу не было предела. Она бегала по комнатам, заглядывала в шкафы, примеряла, где будет её кроватка. А потом подошла к Дмитрию и сказала:
— Пап, а здесь будет твоя комната?
— Здесь будет наша с мамой комната, — ответил он. — А у тебя — своя. Хочешь посмотреть?
— Да!
Он взял её за руку и повёл в самую солнечную комнату — ту, что выходила окнами в сквер. Вера ахнула и тут же начала рассказывать, как расставит игрушки. Я стояла в дверях и смотрела на них — на моего мужчину и мою дочь, — и впервые за долгое время чувствовала, что всё правильно. Что всё идёт так, как должно.
Мы переехали через неделю. Лена помогла собрать вещи, Костя — перевезти мебель. Квартира быстро наполнилась нашими запахами, нашими фотографиями, нашими голосами. На каминной полке стояли три рамки: я, Дмитрий и Вера. Рядом — старый снимок с нашей свадьбы. Я сама его поставила.
И никто не удивился.
Однажды вечером, уложив Веру спать, мы сидели на диване перед камином. Огонь потрескивал, за окном шумел дождь. Дмитрий обнимал меня, и я чувствовала, как бьётся его сердце — спокойно, ровно, уверенно.
— Ты счастлива? — спросил он.
— Да. А ты?
— Я не думал, что это возможно. Три года я был уверен, что потерял тебя навсегда. А теперь... теперь у меня есть всё.
Я повернулась к нему и заглянула в глаза. В них больше не было тьмы. Только тепло. Только любовь.
— Мы справились, — сказала я. — Мы прошли через ад и выбрались. Теперь только вперёд.
Он поцеловал меня — медленно и глубоко. И когда его руки скользнули под мой халат, я не остановила его. Потому что теперь я знала: он больше не сделает мне больно. Ни словами, ни делом. Он стал другим. Или, может быть, он всегда был таким — просто я не видела.
А теперь — вижу.
Ночью мы лежали обнявшись, и я слушала его дыхание. В соседней комнате спала Вера. За окном тихо падал снег — первый снег в этом году. И я думала: как странно устроена жизнь. Три года я мечтала забыть его. А теперь не могу представить свою жизнь без него.
Мой Дмитрий. Мой хищник. Мой муж.
Не по документам — по факту. По любви. По тому, что между нами. А документы... что ж, может быть, когда-нибудь.
Но это уже совсем другая история.
Глава 32. Дмитрий
Новая квартира пахла краской, деревом и чем-то ещё — может быть, счастьем. Я просыпался каждое утро рядом с Кирой, отвозил Веру в садик, возвращался в нашу спальню и всё ещё не мог поверить, что это происходит со мной. Мы жили вместе. По-настоящему. С общими завтраками, с joint-покупками, со спорами о том, какого цвета должны быть шторы, и с примирениями в постели, которые заканчивались далеко за полночь.
Я старался изо всех сил. Готовил, убирал, чинил всё, что ломалось, читал Вере сказки на ночь, а потом шёл к Кире и шептал ей на ухо всё, что она хотела услышать. Я держал себя в руках. Я был хорошим. Я был удобным.
И Кире это нравилось. Но я видел — иногда в её глазах мелькало что-то ещё. Не разочарование, нет. Скорее — вопрос. Она смотрела на меня так, будто ждала, когда же я сорвусь. Когда же из-под маски идеального мужчины выглянет тот самый зверь, который когда-то разрушил нашу семью.
Она не говорила этого вслух, но я знал. Я всегда знал, о чём она думает. Она любила меня, но не доверяла до конца. И я не винил её за это. Я заслужил её недоверие. Я зарабатывал его годами лжи и боли. И теперь я должен был заработать её доверие заново — кирпичик за кирпичиком, день за днём.
Однажды в среду всё пошло не по плану.
Вера проснулась с температурой. Ничего серьёзного — обычная простуда, красное горло, насморк. Но Кира немедленно напряглась. Я видел, как она ходит по квартире — прямая, собранная, с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё в минуты сильного стресса. Она отменила все дела в бутике, вызвала врача, заварила липовый чай и уселась рядом с Верой на диване, не отходя от неё ни на шаг.
— Кир, я могу посидеть с ней, — предложил я. — Тебе надо отдохнуть.
— Я не устала, — отрезала она.
— Ты с четырёх утра на ногах. Давай я побуду с Верой, а ты хотя бы приляжешь на час.
— Я сказала — нет. Я сама.
Я не стал спорить. Просто принёс ей чай, сел рядом и молча ждал. Через полчаса Вера уснула, и Кира наконец позволила себе выдохнуть. Я обнял её за плечи, и она не отстранилась — прижалась ко мне, положила голову на плечо.
— Ты чего так напряглась? — спросил я тихо. — Это просто простуда.
— Знаю. Просто... когда она болеет, я вспоминаю, как это было раньше.
— Что — раньше?
— Когда она родилась, — Кира замолчала, подбирая слова. — Я лежала в роддоме одна. Ты не приехал. Ты даже не позвонил. Я смотрела на неё — такую крошечную, беззащитную — и думала: а что, если
