Чарли
рассказывал, как делал уроки со своими детьми, и его женанаказала его
за то, что он хихикал.
— Тогда давайте что-то нормальное, — продолжает Ноа. — Орел. Орлы всегда
выглядят серьезно. У них такие решительные клювы.
— У половины департаментов уже орлы, — качаю я головой. — Может, лев?
— Мы что, в Африке? Почему тогда не слон? У него большой хобот, должно
смотреться солидно.
— Нет, кто вообще делает талисманом слонов, и при чем здесь хобот?
— Тогда медведь.
— Мы пожарные, а не команда по хоккею.
— Справедливо, у нас ведь не клюшки, а… — Ноа щелкает пальцами. — Шланги!
Пожарный шланг похож на змею.
Мы все на секунду замолкаем. Томас медленно поворачивает голову.
— Ноа.
— Что?
— Мы не будем делать талисманом пожарный шланг. Это пошлятина.
— А банан, то есть, нет? — чуть ли не верещит он, негодуя. — И я предложил змею,
а не твой шланг.
— Я тоже не предлагал свой шланг, — Томас пожимает плечами. — Мне Джемма не
разрешит.
— А, то есть проблема только в этом? — почесываю я бровь.
Чарли начинает смеяться, и к нему присоединяется вся команда, а я закрываю глаза
и тихо бьюсь затылком о спинку сиденья. Ладно, будем считать, что это моя первая задача как
лейтенанта — суметь выбрать талисман в команде, полной подростков на пике пубертата.
В конце концов, я тоже не могу удержаться от рвущегося смеха и сижу, весело
фыркая, как дурак, потому что парни теперь не затыкаются про орлов с клювами, слонов с
хоботами, бананы и шланги.
Машина резко поворачивает, и мы все заваливаемся на одну сторону, как кегли, а
потом выпрямляемся. В окне мелькает густой черный дым. Он не слишком высокий, но его цвет
настораживает меня.
— Разве диспетчер не говорил, что это должен быть сарай? — спрашиваю я Томаса,
пристальнее вглядываясь в дым.
Чем ближе мы подъезжаем, тем четче видно полыхающий подлесок.
Это не сарай, как сообщил диспетчер. Это кусок сухой травы и кустарника за
последними домами на окраине Флэйминга, где начинается настоящий дикий лес Монтаны.
— Черт… — тихо выдыхает Томас.
Я наклоняюсь вперед между сиденьями вместе с ним, чтобы разглядеть через лобовое
стекло, куда стремится пламя. Огонь уже прошелся по нескольким метрам земли и теперь лижет
сухие ветки кустов перед высокими деревьями, с которых начинается холмистая местность. Трава
горит быстро, ведь сухая весна в Монтане превращает землю в порох. Ветер подхватывает искры
и бросает их дальше.
— Что-то не так, — говорю я. — Дым слишком густой и черный, природа так не
горит.
— Уже заметил, — отвечает Томас.
Машина резко тормозит у обочины. Двери распахиваются, и нас сразу встречает
густой, сухой и горячий воздух. Огонь в лесу звучит иначе: он не трещит стенами и мебелью, а
шуршит, как будто огромный зверь ползет по земле, жуя все на своем пути.
Я выпрыгиваю из машины, и ботинки сразу проваливаются в рыхлую землю. Тепло от
пламени чувствуется уже здесь, в нескольких десятках метров. Натянув краги и маску, я
прослеживаю взглядом влажную маслянистую дорожку, ведущую туда, где с каждой секундой пламя
продвигается все ближе к лесополосе.
Бензин? Машинное масло? На это хорошо указывает цвет, но горит что-то еще.
Я зажимаю рацию и спрашиваю:
— Томас, разве не здесь живет Эрик из автомастерской?
— Да, его дом за поворотом.
— Я думаю, горит мусор, который он сюда сбрасывал, — заключаю я, шагая к огню.
Плюс работы в таком городе, как у нас, заключается в том, что легко удается
понять, что или кто мог стать причиной пожара. Когда я заезжал к Эрику, чтобы выяснить,
получил ли он послание от Лолы в виде ее задницы, то как раз видел, как он выезжал отсюда на
своем грузовике с пустым кузовом.
— Линию сюда! — кричу я.
Чарли подает шланг, и я ловлю его на ходу. Руки сразу вспоминают все быстрее,
чем голова успевает проанализировать каждое движение. Я заметил, что на открытой местности
мне удается работать лучше.
В том пожаре, где я пострадал, мы с Томасом оказались в замкнутом пространстве.
После этого любая преграда вызывает у меня дежавю.
Я пробираюсь ближе и вдруг слышу среди дыхания огня еле различимый свист,
похожий на звук фейерверка, который вот-вот должен…
— Ложись! — кричу я в рацию, когда в гуще огня взрывается резина.
Ошметки шин взлетают в воздух, а затем приземляются на нас в виде черного града.
Я быстро поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что
никто из ребят не подобрался слишком близко к взрыву.
— Все стоим на месте, ближе подходить небезопасно. Я подаю давление, будьте
готовы, — командует Томас.
Шланг дергается в руках, когда давление поступает в линию. Через мгновение
вырывается столб воды и ударяет по пламени. Шипение заполняет воздух, а черный дым начинает
перемешиваться с белым.
Нам быстро удается приструнить пожар, чтобы языки пламени не росли. Они сейчас
чуть выше талии, и это снижает риск того, что ветер перебросит жар на деревья.
Я начинаю видеть баклажки с маслом и пару шин, рядом с ними валяется еще
какой-то обгорелый мусор из автомастерской. Шаг за шагом мы продвигаемся дальше по мере
того, как площадь огня уменьшается под натиском воды, поступающей со всех сторон.
При неожиданном порыве ветра искры летят в мою сторону и вспыхивают под ногами,
когда касаются травы, все еще сохранившей следы бензина. Эта дрянь может гореть бесконечно.
Жар обжигает, но не настолько, чтобы почувствовать боль. Однако в этот момент я
понимаю, что раньше огонь боялся меня.
Теперь все иначе…
Никогда прежде я не замирал, когда стоял в окружении красных, злых и горячих
языков. Теперь не могу даже сделать шага. Ноги просто отказываются двигаться, хотя еще пару
минут назад ничего не предвещало того, что этот вызов вновь станет для меня проблемой.
Мне казалось, что все идет хорошо, что даже разум не пытается сопротивляться. Но
стоило огню ухмыльнуться рядом со мной, как полному подонку, который словно издевается и
шепчет: «я сильнее тебя, и твое тело тому доказательство», — так я
снова не могу вырваться из ловушки собственной головы.
Меня резко дергают за плечо, и глаза отрываются от гипнотического танца пламени.
— Шевелись! — рявкает Томас, отталкивая меня в сторону.
Пошатываясь, я делаю пару шагов в сторону и оседаю в лужу воды. Я чувствую, как
у меня трясутся руки в огромных крагах. Хочется сорвать их, чтобы ощутить что-то кроме жара,
проникшего под форму.
Я уверен, что не пострадал, лишь нагрелся до такой степени, что каждый ожог
почти заискрился от боли. Самое ужасное? Думаю,
