нас, товарищ генерал.
— Что? Как? Вы где?
— В такси. По МКАДу едем, так что если ты там не один, то…
— Я один. Один.
Он стоит на пороге дома. Непонимающе смотрит.
Таксист достает из багажника коляску, Матвей кидается помогать.
Смотрит на меня.
— Лёля…
— Пойдем в дом, холодно, и мы устали, надо Надю искупать, покормить, уложить, она в дороге капризничала.
Надюша забывает о капризах, тянет ручонки, агукает так счастливо.
— Узнала, папку, узнала…
Проходим в дом, я вижу, что Матвей всё еще не в себе, не верит в то, что мы рядом.
— Лёль… вы… вы надолго?
— А что, даже чаем не угостишь? — усмехаюсь, вспоминая “бородатый” анекдот про тещу.
— Скорее, запру в подвале и не выпущу.
— Не надо в подвале.
— Лёль, я серьезно.
— Я тоже, Матвей. Сон я видела. Сон…
Глава 36
Рассказываю сбивчиво, после того как устроила Надюшку — искупала, покормила, уложила.
Как она радовалась отцу! Узнала, сразу ручки потянула и не хотела отпускать. Поэтому он был с нами. И в ванной, и в спальне, пока я кормила.
Я думала, пока ехала, как ее устроить, решила, что с ней буду спать на кровати, подушками обложу, а Матвей нас почти с порога привел в детскую.
Просторную, светлую, с розовой кроваткой принцессы, с отдельной ванной, в которой и маленькая ванночка тоже была.
У меня сердце сжалось.
Значит, готовился к тому, что мы…
— Нравится? — спросил тихо, я кивнула.
— Да, очень красиво, спасибо.
— Тебе спасибо.
— За что?
— За нее. За меня. За всё, Лёль…
Спасибо говорит, а у меня в голове столько всего.
И сон этот.
И слова…
Слова, которые все вокруг говорят.
Любишь же ты его… любишь…
Смотрю сейчас и понимаю — люблю.
Не могу, больно так, словно кислотой мое сердце заливают!
Больно.
Горько.
Обидно.
Страшно.
Но я люблю его, черт возьми, люблю!
Почему я должна из-за какой-то… из-за какой-то малолетней шалавы, возомнившей себя роковой разлучницей, страдать всю оставшуюся жизнь?
Да плевать мне!
Плевать!
Захочет еще раз на кого-то посмотреть?
Пусть попробует!
Я ему глазищи эти его синие выцарапаю!
Или нет, не буду я руки марать. Не стоит оно того. Если опять, то… Значит, судьба мне такая быть преданной.
— Лёля… Лёль… Я больше никогда. Я… не смогу никого, кроме тебя.
— Один раз смог.
— Знаю. Мне этого раза на сотню жизней вперед хватило. Ты моя, слышишь? Только ты моя. И всё. Единственная. Неповторимая. Что бы ни было. Даже если ты скажешь мне, что никогда… я всё равно твой.
— А если не скажу?
Надюшка спит счастливая в новой кроватке, во сне улыбается.
А мы сидим рядом, прямо на полу, на пушистом ковре.
— Лёля…
Смотрю на него, и вспоминаю свой сон.
Как в огне он горит. Как я смотрю на это и умираю от боли.
Не хочу больше умирать.
Жить хочу.
Жить и любить.
И будь что будет.
Поэтому я тянусь к нему сама.
Обнимаю, прижимаюсь к его телу, сильному телу, которое я так хорошо знаю и помню. Каждую клеточку, каждую мышцу, каждый мускул…
— Лёля…
— Поцелуй меня, генерал, поцелуй… как раньше…
— Лёлька…
И он целует. Жадно. Голодно так. А у меня слезы на глазах.
Мой он.
Мой!
Весь мой!
И мне плевать на прошлое, на всё плевать.
Мы заслужили быть счастливыми.
И он, и я.
И пусть он оступился, да, пусть… пусть предал. Это тоже бывает.
И это тоже надо пройти.
И Господь любит и прощает не только праведников, но и грешников. А если уж Бог прощает, то как могу я не простить…
Люблю его. Сильно люблю.
И мне так хорошо!
Отрываюсь от его губ и смеюсь тихонько…
— Ты что?
— Это от счастья…
— Ласточка моя… Любимая моя… Моя…
— Тут малышка же…
— Он спит…
— Проснется…
— Не проснется, ты же покормила? И потом, кровать закрыта, она не увидит…
Уговаривает меня. А сам уже раздевает.
— Или, хочешь, пойдем в мою спальню.
— Нет, не хочу никуда идти, здесь хочу, скорее… Тебя хочу…
И мы любим друг друга прямо на полу, на ковре.
Остро, одержимо, страстно, сладко…
Очень быстро, потому что так скучали наши тела!
И наши души…
И потом сразу…
— Подожди ты… без защиты… Опять…
— Думаешь, второй раз в ту же воронку снаряд?
— Матвей, смотри…
— Я смотрю. Парня мне еще родишь.
— Сумасшедший.
— Люблю тебя просто очень сильно, слышишь?
— Чувствую… Так сразу? Так бывает?
— С тобой у меня всё бывает. Всё. Любимая моя, единственная моя.
Любимая, единственная, родная, нежная, ласточка, счастье мое, любовь моя…
Он шепчет, а я таю.
Слушаю.
Верю…
Люблю.
Сгораю вместе с ним и воскресаю…
Сгораю.
Нет! Стоп, я должна…
— Матвей, сон…
— Сейчас, малышка, сейчас… потом, потом твой сон, всё потом. Сейчас хочу тебя. Любить хочу. За все эти годы… Не налюблюсь, наверное, никогда. Любимая моя. Лёля… Лёлечка… Лёлюшка моя…
Это правда очень долго.
Очень нежно.
Потом снова быстро, одержимо, как в первый раз, ненасытно, до боли.
И уже потом, когда мы лежим потные, горячие, счастливые, он спрашивает:
— Что за сон-то был, Лёль?
Сон был страшный, такой страшный, что я прижимаюсь к нему, оторваться не могу, сердце как сумасшедшее колотится.
Опять вижу его в огне!
Да как же? Он же горел уже, неужели мало?
Не хочу опять.
Не отдам его. Никому не отдам!
Ни девицам алчным малолетним, ни костлявой, ни черту, ни дьяволу. Никому.
Рассказываю сон, Матвей хмурится, слушает внимательно.
Он мне верит.
Всегда верил.
И знал, что если я говорю — надо послушать.
— Говоришь, восьмое число там было?
— Восьмое.
— И кабинет помнишь?
— Смутно. Вроде низкий этаж, портрет президента. Пресс-папье малахитовое.
— Малахитовое, говоришь… Так… Сейчас… Надю можно будет оставить?
— Как? С кем?
— С надежным человеком.
— Ее же кормить?
— Ну, часа за три управимся? Не хочу ее тащить никуда.
— Я не знаю… Что за человек надежный?
— Маруся, ты видела ее…
Маруся… Вспоминаю трогательную девочку, которая меня просила любить генерала.
— Наверное, можно, молоко я сцежу, и прикорм есть.
— Хорошо, Маруське как раз полезно.
— Полезно?
— Угу, замуж выскочила и малыша ждет, вроде второй месяц пока только.
— Хорошо.
— Хорошо будет, когда у их папки контракт закончится и он вернется. А еще лучше, когда всё там закончится и вернутся все. С победой.
— Вернутся, обязательно.
Утром мы заходим в кабинет Зимина. И я сразу головой качаю.
— Нет, Матвей, не здесь.
Надюшка с Марусей, а мы на служебной генеральской машине едем в
