знал её, общался с ней, видел нас вместе. Это посоветовал психолог. Сказал, что мне нужно отсечь всё, что связывает меня с прошлым. С той версией себя, которой я больше не хочу быть. Которую я ненавижу.
Он замолкает, сжимает руки в кулаки на коленях, и я вижу, как напрягается его челюсть.
— Я не прошу тебя поверить мне, — говорит он тише, почти шёпотом. — Я знаю, что не заслужил твоего доверия. Знаю, что одних слов недостаточно. Но я пытаюсь, Настя. Честно пытаюсь стать лучше. Не ради того, чтобы ты вернулась ко мне. Нет. Я понимаю, что это вряд ли возможно. Но ради себя. Ради того, чтобы быть хорошим отцом для Артёма. Ради того, чтобы когда-нибудь, может быть, заслужить хотя бы твоё уважение. Не любовь. Просто уважение.
Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Сердце сжимается, горло перехватывает, и я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам.
Он ходит к психологу. Прорабатывает свои ошибки. Уволил людей, чтобы не напоминать мне и себе о пережитом.
Это… Это больше, чем я ожидала. Больше, чем могла представить.
Но я всё ещё не знаю, верить ли ему.
Слова — это слова. Обещания — это обещания. Люди говорят много, но делают мало.
А доверие… Доверие нужно заслужить. И одного месяца терапии недостаточно, чтобы стереть всю боль, которую он причинил. Всё предательство. Все слёзы.
— Я не знаю, Вадим, — шепчу я наконец, глядя на спящего Артёма, на его крошечное личико, такое спокойное сейчас. — Я не знаю, могу ли я тебе поверить. Может быть, не скоро. Может быть, никогда.
Он кивает, и в его глазах — понимание. Боль. Но не обида.
— Я знаю, — говорит он тихо. — И я не тороплю тебя. Не жду, что ты простишь меня завтра или через месяц. Просто… Просто хочу, чтобы ты знала. Я пытаюсь. И буду пытаться. Сколько потребуется.
Глава 35
Через два дня нас выписывают из клиники.
Врач говорит, что всё в порядке, что мы вовремя успели, что осложнений нет и дальше просто домашняя терапия — витамины, покой, наблюдение. Артём чувствует себя намного лучше, температура нормализовалась, анализы пришли в норму.
Я сижу на кровати в палате, одеваю сына в тёплый комбинезончик, и чувствую, как облегчение медленно разливается по телу. Мы справились. Он здоров. Всё позади.
Но внутри всё равно остаётся этот странный осадок — страх, который ещё не отпустил полностью. Каждый раз, когда Артём тихонько вздыхает во сне, я вздрагиваю, проверяю, не горячий ли он, не покраснело ли личико. Каждый звук заставляет меня напрягаться, готовиться к худшему.
Материнство — это постоянный страх. Страх, что что-то пойдёт не так. Что ты не уследишь. Что ты окажешься недостаточно хорошей, недостаточно быстрой, недостаточно умной.
Я застёгиваю последнюю кнопочку на комбинезоне и целую Артёма в лобик. Он сонно улыбается, и моё сердце сжимается от нежности.
«Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, малыш. Всё».
Вадим стоит у двери с сумкой в руках, ждёт молча. Он не лезет, не торопит, просто стоит. И я благодарна ему за это — за то, что он даёт мне пространство, не давит, не пытается контролировать каждое моё движение.
За эти два дня он был рядом. Каждую ночь сидел на стуле в палате, дремал урывками, приносил мне еду, воду, помогал с Артёмом, когда медсестры разрешали. Не пытался обнять меня, не пытался сказать что-то лишнее. Просто был рядом.
И это… Это сбивает с толку.
Я привыкла злиться на него. Привыкла держать дистанцию, выстраивать стены. А сейчас эти стены начинают трещать, и я не знаю, хорошо это или плохо.
Мы выходим из клиники вместе. Вадим несёт сумку и переноску, я иду рядом, обхватив себя руками. На улице прохладно, пахнет весной и талым снегом, и я вдыхаю этот воздух полной грудью, впервые за несколько дней. Мы скоро будем дома.
В машине мы едем молча. Артём спит в переноске на заднем сидении, я сижу рядом, посматриваю на него время от времени, проверяя, всё ли с ним в порядке, дышит ли он ровно. Сердце ёкает каждый раз, когда он шевелится или вздыхает, и я понимаю, что этот страх — он останется со мной надолго. Становиться матерью первый раз — это всегда дикое накручивание себя по каждой мелочи, по любому чиху ребёнка. Так говорят мамочки на форумах в интернете. И я с этим точно согласна…
Вадим смотрит на дорогу, руки на руле, и я вижу, как напряжены его плечи, как он молчит, будто что-то обдумывает. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, но сдерживается. И внутри меня поднимается тревога. Что ещё? Что он хочет сказать?
Когда мы подъезжаем к дому, он глушит мотор и поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются.
— Настя, — говорит он тихо. — Можно мне поговорить с тобой? Когда мы поднимемся. Когда ты уложишь Артёма.
Я смотрю на него настороженно, и внутри всё сжимается. Интуиция меня не подводит.
— О чём? — приподнимаю бровь.
— Просто поговорить, — отвечает он, и в его голосе — усталость, но и какая-то мягкая настойчивость. — Не как муж. Как человек. Пожалуйста.
Я колеблюсь. Часть меня хочет отказаться, сказать, что я устала, что мне нужен покой. Но другая часть — та, что видела, как он сидел на стуле всю ночь, как боялся за Артёма, как помогал без лишних слов — эта часть говорит: «Выслушай его».
— Хорошо, — отвечаю я, после недолгой паузы.
Дома я укладываю Артёма в кроватку. Он сонный, спокойный, и засыпает почти сразу. Стою над ним, глажу его по головке, и чувствую, как внутри всё наполняется теплом. Мой малыш. Мой сын. Всё, что у меня есть. Всё, ради чего я живу.
Я выхожу из детской тихо, прикрывая дверь, и иду на кухню. Вадим ждёт меня там, сидит за столом, сжав руки в замок, смотрит в окно. Когда я вхожу, он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его глазах что-то такое, чего не видела давно. Уязвимость? Не наиграную, не манипулятивную. Настоящую.
Я сажусь напротив, скрещиваю руки на груди и жду, когда он начнёт говорить.
Внутри всё напряжено. Сердце местами даже кажется пропускает удары. Я готовлюсь услышать что угодно. Оправдания. Просьбы. Обещания. Всё, что он говорил раньше и что я больше не могу слушать.
Он молчит долго, собираясь с мыслями, и я вижу, как он борется сам с собой. Как подбирает слова.
А
