появилась и пыталась выжать из Лии слёзы? Это была репетиция. А ты, глупая, даже не спросила зачем. Тебе просто важно было снова быть в центре. И ты справилась. Браво.
Мама тихо зашлась плачем, но Карина не унималась:
— И когда я сказала тебе позвонить ей… когда "отцу стало плохо"... — она подняла палец, — ты даже не дрогнула. А знаешь почему? Потому что ты умеешь плакать по заказу. Как я тебя учила. Ты даже спрашивать не стала — правда это или нет. Просто сделала.
Но тут мать сорвалась.
— Нет! — закричала она, срываясь на хрип. — Ты меня заставила! Ты держала пистолет у моей головы, Карина! Ты говорила, что выстрелишь, если я не сделаю всё, как ты сказала!
Карина резко обернулась, зло щёлкнув языком.
— Не строй из себя жертву. Тебе было удобно. Ты знала, что делала. Ты всегда знала.
Мама тряслась. Её губы дрожали, глаза наливались кровью — от страха, стыда и бессилия.
— Ты… ты чудовище…
Карина медленно наклонила голову набок.
— Нет, мама. Я просто результат вашего воспитания.
Карина резко развернулась, её каблуки щёлкнули по полу, как выстрел.
— Но ты знаешь, что самое смешное, Лия? — теперь голос её стал тише, почти ласковым. — Он ведь всё знал. Всю нашу зависть. Весь наш яд. Но всё равно выбрал тебя.
Она подошла к отцу, провела пальцем по его щеке. Он дёрнулся, но не мог ничего сказать — кляп был всё ещё на месте.
— Хочешь, я скажу, кто ты для него? — Она снова повернулась ко мне. — Не просто дочь. Ты — его наследие.
Мир вокруг будто замер.
— Ты знала, да? — прошипела она. — Что он переписал на тебя всё? Компанию. Дом. Все счета. Без распределения. Без деления на троих. Просто отдал всё тебе.
Я замерла.
— Ты врёшь, — сказала я тихо, но в душе что-то дрогнуло.
— О, нет. — Карина обошла стул отца и остановилась позади него. — Я сама видела документы. Папа хранил их в том сейфе, куда я не должна была лазить. Но знаешь, любопытство — моя лучшая черта.
Отец застонал. Он мотал головой, хотел что-то сказать, но только глухо бормотал сквозь кляп.
— Ты, — Карина указала на меня, — будешь главой. Ты будешь распоряжаться деньгами, проектами, властью. А я? Я — очередная «красивая тень». Даже в этом доме. Даже в этом аду.
Я сглотнула. Глаза жгло.
— Я не просила…
— Не просила?! — выкрикнула она, почти срываясь. — Ты просто забираешь! Без просьб, без извинений! Мужчину. Семью. Империю. Даже мать теперь смотрит на тебя, как на проклятую святую!
— Ты всегда была невинной. Всегда с этим взглядом, будто не понимаешь, почему тебя любят, почему за тебя всё делают. — Её голос стал хриплым. — Но ты же знала. Внутри знала. Просто наслаждалась этим молча. Ты притворялась неуверенной, а они все… они жрали это.
Она подошла к окну, смотрела в темноту, но как будто говорила самой себе:
— Я старалась. Я держала себя. Я терпела твою улыбку за семейным ужином, когда тебе позволяли опоздать. Когда прощали твои выходки. Когда папа приносил тебе подарки в Лондон, а мне — открытку. Я думала: «Ну ничего… я ещё верну своё».
Карина обернулась, и в её глазах было то, что страшнее ненависти — усталое, хрупкое безумие.
— Марко должен был быть моим, — произнесла она, будто констатируя неоспоримый факт. — Мы всё рассчитали. Мы с ним были одной крови. Наследие и власть. У нас был план.
Я резко вскинула на неё глаза.
— «У нас»? — прошептала я.
— Ты думаешь, я нормальная? — прошипела она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Думаешь, всё это… — она обвела бокалом комнату, отца, мать, меня — …делает кто-то, кто в порядке?
Она шагнула ближе, так что я услышала, как дрожит её дыхание.
— Я сижу в собственной голове, как в клетке, Лия. И всё, что я слышу — это твой голос. Всегда. Всю жизнь. На фоне — ты. Отец, говорящий, что ты умница. Мама, шепчущая, что ты особенная. Марко, смотрящий на тебя, будто других женщин не существует.
Она схватилась за виски, зажмурилась, как будто в голове гремел гром.
— Я… не сплю. Я слышу вас по ночам. Ваши шаги, ваши разговоры. Я разговариваю сама с собой. Я… я сожгла платье, в котором ты выходила к нему. Разрезала его ножницами! А потом… потом долго стояла в зеркале, примеряя его обрывки. Как корону.
Мама всхлипнула, но Карина тут же ткнула на неё пальцем, как на муху.
— Не смей! — крикнула она. — Ты позволила всему этому случиться. Ты кормила меня сказками, пока сама смотрела, как она растёт и становится лучше. А я… я каждый день жила в тени! Каждый чёртов день!
Она сорвала с себя кольцо и швырнула его об пол.
— Я больше не хочу быть тенью. Если я не могу сиять рядом с тобой — я сотру тебя из этого мира.
Я медленно подняла голову. Глаза горели от слёз, но в голосе больше не было дрожи.
— Ты говоришь, что я всегда была светом? — начала я тихо. — А ты — тенью?
Карина застыла. С бокалом в руке, с выдохшей яростью на губах. Смотрела, как будто ждала пощады.
Но я не собиралась её давать.
— Так знаешь, в чём разница между светом и тенью? — продолжала я. — Свет не выбирает, что освещать. Он просто есть. А тень появляется там, где кто-то решает встать за спину.
Я приподнялась, насколько позволяли затекшие ноги, и посмотрела ей прямо в глаза:
— Ты сама выбрала быть тенью, Карина. Сама. Ты могла встать рядом. Могла сиять по-своему. Но ты решила завидовать. Мстить. Прятаться в злости, как в маске. И теперь хочешь убить не меня — а всё, чем ты никогда не стала.
Карина сжала челюсти. Лицо побелело. Рука с бокалом дрогнула.
— Ты лжёшь, — прохрипела она. — Ты всё забрала.
— Я ничего у тебя не брала, — ответила я. — А ты — отдала всё. Своё сердце. Свою силу. Свою жизнь — в обмен на ненависть. И теперь тебе нечего терять… кроме собственной души.
Мои слова ударили по ней сильнее, чем если бы я подняла руку.
Карина будто застыла… на секунду. А потом — сломалась.
— Заткнись! — закричала она, срываясь, как натянутая струна. — ЗАТКНИСЬ!
Её рука дернулась к поясу — и в следующую секунду в руке уже был пистолет.
Я не отпрянула. Не вскрикнула. Только смотрела на неё.
— Ты всегда думаешь, что знаешь всё. Думаешь, ты умнее, выше, лучше! — её голос дрожал, дыхание стало
