булыжником, по которому я шагала, слушая, как каблуки стучат в такт биению сердца. С обеих сторон аллею обрамляли высокие тополя, вытянувшиеся в небо своими золотыми ветвями. Казалось, они тянутся к солнцу, наслаждаясь последними тёплыми днями осени. В воздухе витал запах влажной земли и прелых листьев — совсем как в детстве, когда мы с дядей устраивали пикники или катались на лошадях.
Подойдя к мраморным ступеням, я заметила, как солнечные лучи придают им красивое сияние. Провела рукой по слегка прогретым перилам, ощущая гладкость камня и вспоминая, как я в детстве с разбегу спускалась по этим лестницам, смеясь и радуясь жизни. Душу наполнила тёплая грусть о прошедших временах.
Меня встретил дворецкий. Высокий мужчина с седыми висками, как всегда, непринуждённо и без лишних слов впустил меня в дом. Его сдержанная улыбка и лёгкий поклон напомнили о строгих правилах, царящих в этом доме. Работники Адама знали меня с самого детства, но всегда держались профессионально, не позволяя себе лишних эмоций. Для них я была такой же госпожой, как и Адам, и меня это устраивало.
Внутри особняка всё оставалось таким же, как и в мои прошлые визиты. Высокие потолки, украшенные лепниной; тяжёлые бархатные портьеры на окнах, через которые проникали лучи осеннего солнца, заливая помещение мягким светом. На стенах висели картины известных мастеров. Дядя с детства приучал меня любить искусство.
Спускаясь со второго этажа, ко мне направлялся дядя Адам. Его фигура выделялась на фоне массивной лестницы. Он был высоким и широкоплечим, как всегда одетый с иголочки в тёмный костюм, который подчёркивал его статную осанку. Но в его движениях чувствовалась некоторая усталость, а взгляд, обычно холодный и непроницаемый, казался потускневшим.
Его лицо с чётко очерченными чертами было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Казалось, что заботы и время оставили свой отпечаток на его облике. Но, несмотря на это, он сохранил свою ледяную сдержанность — ту невозмутимость, которая всегда внушала уважение и лёгкий трепет.
Дядя улыбнулся так, словно не видел меня сотню лет. В его холодных глазах промелькнул ласковый огонёк. Когда он подошёл ближе, я ощутила исходивший от него лёгкий аромат дорогого одеколона, смешанный с едва уловимым запахом сигар.
Как только он спустился с лестницы, то обнял меня. Его объятия были крепкими, но в то же время осторожными, словно он боялся, что я разобьюсь или исчезну. Я слегка отстранилась, погладив его по спине, пытаясь успокоить и себя, и его.
— Дядя, что случилось? Ты болеешь? — голос слегка дрогнул. На мгновение я ощутила тот ужас, который испытала после известия о кончине отца. В груди поднялась волна тревоги.
Дядя обнял меня за плечо и повёл вглубь дома. Его рука была тяжёлой и грубой, но в жесте чувствовалась скрытая нежность.
— Ничего серьёзного, малышка. Просто переутомился, — голос звучал бодро, но я уловила в нём нотки слабости. — И не называй меня дядей. Я чувствую себя каким-то стариком.
— Хорошо, Адам, — сказала я, хихикнув, пытаясь разрядить атмосферу.
Мы прошли в оранжерею, где часто устраивали чаепития или ужинали. Это было моё любимое место в особняке. Адам украсил помещение цветами самых разных видов — от нежных орхидей до экзотических пальм — словно специально по моему вкусу. От них исходили восхитительные ароматы, которые невозможно описать. В воздухе витала свежесть и сладкий запах роз.
— Я не знал, что ты будешь есть, поэтому заказал весь ресторан. — Он задумчиво указал на стол.
У меня едва не потекли слюни от столь аппетитного зрелища.
— Вау! Даже говядина вагю! Да у нас сегодня праздник, — воскликнула я, усаживаясь за стол.
Мы расположились на соседних стульях. Я с аппетитом раскладывала на своей тарелке еду, стараясь попробовать всего понемногу. Помещение наполняли звуки скрипичных произведений Паганини, доносящиеся из колонок. Дядя был ценителем его творчества и мог часами о нём говорить.
Адам смотрел на меня внимательно, словно пытаясь прочесть мои мысли. В его взгляде было что-то неуловимое — то ли сожаление, то ли скрытая печаль.
— Я хотел извиниться за то, что наговорил тогда. Никакая еда в мире не искупит мои грехи. Даже этот стейк, — начал он, опустив голову и отводя взгляд.
Я отложила приборы и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, а в глазах мелькнула тень. Сердце сжалось от понимания того, как тяжело ему даются эти слова.
Я взяла его руки, согревая своим теплом. Его пальцы слегка дрогнули под моим прикосновением.
— Адам, я не держу на тебя зла. Мне было тяжело, но я понимаю, что ты хотел как лучше, — произнесла я мягко, стараясь вложить в голос всё своё сочувствие. — Ты не мог вмешиваться в мои отношения. Я бы всё равно тебя не послушала.
Он поднял взгляд, и наши глаза встретились. В его холодных серых глазах я увидела отражение собственных чувств — смесь грусти и надежды. В этот момент я ощутила, насколько он мне дорог.
Тишина вновь повисла между нами, но на этот раз она не казалась тягостной. Мы сидели, держа друг друга за руки, и я чувствовала, как постепенно напряжение спадает. Я больше не ощущала неловкости.
Оглядевшись вокруг, я снова прониклась красотой оранжереи. Лучи заходящего солнца играли на лепестках цветов, наполняя пространство волшебным светом. Это место всегда казалось мне островком покоя среди хаоса внешнего мира.
— Помню, как пряталась здесь в детстве.
— Ты всегда любила устраивать здесь свои тайные убежища, — начал Адам, размышляя. — Ты сбегала от Алексея, когда он наказывал тебя или ругал.
— А ты всегда меня находил и мирил с ним. — Я засмеялась.
Он тоже улыбнулся, и на мгновение его лицо осветилось той искренней радостью, которую я так редко у него видела. В этот момент я поняла, что, несмотря на всю его холодность и сдержанность, он глубоко заботится обо мне.
Аромат мяса всё сильнее заполнял оранжерею, возбуждая аппетит. Жалобно заурчал желудок, напоминая о голоде.
— Может, уже поедим? Стейк вагю ждать не любит, — с улыбкой предложил Адам.
Мраморное мясо с интенсивными прожилками жира таяло во рту. Сочный вкус и нежность вагю всегда поражали меня. Я ела его и раньше, но в этот раз оно казалось необычайно вкусным.
— Давно не видел, как ты ешь с таким удовольствием, — заметил мужчина, поглядывая в мою сторону.
— А ты сам ешь, а то исхудал. Заболел, что ли?
Адам на мгновение задумался, затем ответил тихим голосом:
— Эта болезнь другого типа... Тоска.
То, как он произнёс последнее слово, натолкнуло меня на мысли. Его взгляд стал отстранённым, а в
