— Надо же, а я-то все время думала, что ты винишь во всем меня. Ведь это я была дома. И не уберегла его.
И почему они не поговорили раньше? Ведь это могло все изменить…
— Послушать нас со стороны, так сложится впечатление, будто все случилось вчера, а не десять лет назад, — заметил Рэнди, издавая хриплый каркающий звук, мало напоминающий смех. Он на секунду задумался, уставившись перед собой невидящим взглядом и потягивая виски. Когда он снова посмотрел на нее, глаза его покраснели.
— Если я и считал тебя виноватой, то не в этом. Я не мог понять, почему ты никак не остановишься. Почему не прекратишь преследовать этого парня.
«Убийцу нашего сына…» — поправила она мысленно.
Эллис откинулась на спинку кресла и улыбнулась.
— Думаю, есть вещи, в которых мы никогда не добьемся взаимопонимания. Так почему бы не оставить все как есть.
Как раз в этот момент дверь в комнату Джереми со скрипом отворилась. Показался Джереми, который выглядел потрясенным. Следом за ним с невозмутимым лицом, не выражающим ровным счетом ничего, вышел Колин. Эллис почувствовала, что холодеет. О чем они говорили? Неужели Джереми сообщил ему что-то такое, что постеснялся рассказать им с Рэнди?
Рэнди поставил стакан на журнальный столик и вскочил с дивана, несколькими шагами преодолев расстояние, отделявшее его от Джереми.
— Сынок, все нормально? — спросил он, обнимая его за плечи.
Джереми кивнул, но Эллис видела, каким бледным он был. Она гадала, действительно ли история повторяется.
Ноябрь, 1942
Летом того года объединенные силы союзников под командованием генерала МакАртура начали решительный штурм острова Гуадалканал[18]. Элеанор все реже получала письма от мужа. Каждый вечер они с дочерью садились у старенького телевизора «Филко», тянулись к его янтарному свету, как к призрачному пламени, стараясь согреться в его лучах, и слушали последние сводки новостей из Вашингтона. Если новости были неутешительными, они отправлялись спать, терзаемые дурными предчувствиями. Элеанор знала, что победы не обходятся без жертв, и они с Люси жили в постоянном страхе, что придет телеграмма из военного ведомства.
Люси перестала спрашивать, когда папа вернется. Несколько детей в школе уже потеряли отцов на войне, и она понимала, что такое может произойти и с ней. Элеанор тоже переживала. Но если Люси днем и ночью думала только о Джо, то мысли Элеанор часто были заняты и другими вещами. Стоило ей подумать, чем именно, как по телу разливался жар. По ночам она опускалась возле кровати на колени и истово молилась о том, чтобы муж вернулся домой невредимым.
Человека, вызвавшего в ней этот новый и нежданный прилив чувств, звали Уильям МакГинти. Все эти месяцы с момента первой встречи он наведывался к ним один-два раза в неделю, а то и чаще. Он никогда не приходил с пустыми руками. Обычно это были вещи первой необходимости — продукты питания или одежда, которая, на его взгляд, могла понадобиться Йоши. Но среди них всегда оказывался по крайней мере один предмет роскоши: маленькая упаковка кофе или сахара, фунт масла, кусок мыла. Обычно он, если не торопился, оставался поболтать с ними.
Элеанор ценила эти украденные часы как сокровище, относилась к ним бережливо, как к порционному сахару, который он приносил. Разговоры с друзьями и соседями обычно сводились к одной и той же теме — к войне, а Уильям говорил о вещах, которые позволяли ей отвлечься от тяжелых раздумий, рассказывал о своих поездках за океан и о людях, которых там встречал. Он подарил ей Европу, не тронутую войной: с ее древними каналами и запутанными улочками, такими узкими, что на них с трудом могли разминуться автомобиль и велосипед; с уличными базарами, где можно купить любую еду или предметы домашнего обихода, какие только можно себе представить; с деревушками, в которых дома, крытые соломенными крышами, соседствовали с соборами.
Мысленно она видела луну, отражающуюся в водах Сены, голубей на площади Сан-Марко в Венеции и то, как причудливо падает свет на крыши флорентийских домов. Он рассказал ей, что этот феномен известен как chiaroscuro[19]. Она узнала о художнике по фамилии Гауди и его известном дворце в Испании, уродливом и прекрасном одновременно, от чего и произошло слово gaudy[20]. Он донес до нее чудеса Лувра, где изучал технику живописи мастеров старой школы. Она даже смогла ощутить вкус вина, изготовленного по старинным рецептам, которые передавались поколениями виноделов сотни лет, и больших хрустящих буханок хлеба, испеченного в дровяных печах. Он словно вручил ей ключи от потайной двери, через которую она, пусть ненадолго, заглядывала в другой мир.
Однажды ранним ноябрьским днем они сидели в кухне, пили кофе и ели свежеиспеченные имбирные пряники. Элеанор рассказывала ему о свадьбе, которая состоялась в прошлое воскресенье, — дочь ее подруги выходила замуж за своего школьного возлюбленного, который получил отпуск на берегу, — как вдруг Уильям спросил:
— А как вы с Джо познакомились?
Элеанор бросила взгляд через дверь в гостиную, где Люси сидела, скрестив ноги, на полу рядом с Йоши, который учил ее завязывать морской узел. Она жила в постоянном страхе, что девочка узнает о том, что Джо ей не отец. Затем выглянула в окно, за которым лил дождь, и долго смотрела на струи воды, раздумывая, что ответить.
Взглянув на Уильяма, она поймала его внимательный взгляд. Она всмотрелась в его лицо, пытаясь отыскать намек на то, что до него дошли отголоски старых слухов, которые ходили по городу, когда родилась Люси. Но взгляд его синих глаз был ясным и бесхитростным.
— Мы познакомились в церкви, — поведала она часть правды.
— И это была любовь с первого взгляда?
Элеанор почувствовала, как щеки начинают пылать.
— Даже не знаю. Просто он показался мне довольно милым. И, видимо, я ему тоже понравилась. А вообще мы по-настоящему хорошо узнали друг друга только когда поженились. Думаю, это можно назвать бурным развитием романа.
— А если бы вам пришлось прожить жизнь заново, вы бы повторили все с начала?
— Боже мой, что за странный вопрос! — Она опустила взгляд и провела пальцем по ободку чашки. — Конечно, да. А почему вы спрашиваете?
Она часто задавала себе тот же вопрос, и каждый раз все упиралось в одно: Люси. Ради Люси она повторила бы снова…
— Извините, я не хотел лезть вам в душу. Это война натолкнула меня на такие мысли. Каждый день мы убеждаемся в том, насколько хрупкая жизнь и с какой легкостью она покидает тело. В таких обстоятельствах волей-неволей начинаешь гадать, правильно ли ты живешь и не будешь ли счастливее, если посвятишь жизнь чему-то другому… или кому-то другому.
