Зашибись, – бормочу я, отступая на шаг.
– Что там? – Иван пытается скосить глаза на свою грудь. – Аллергия?
– Хуже. Соколов, ты в детстве ветрянкой болел?
Мужчина зависает на несколько секунд, его мозг, явно плавящийся от высокой температуры, медленно обрабатывает информацию.
– Ветрянкой? Нет. Мать говорила, я умудрился проскочить. А что?
– А то, что теперь ты не проскочил. У Поли ветрянка, инкубационный период как раз прошел после начала карантина в группе. И ты заразился от нее. У тебя вся грудь в красных пятнах.
Иван смотрит на свой живот, потом переводит взгляд на меня. В его глазах читается абсолютное, глубочайшее мужское отчаяние.
– Ветрянка? В тридцать пять лет? Ты издеваешься?
– Я бы с радостью, но медицинские факты налицо. Я пойду, позвоню врачу. А ты лежи и не вставай! – Грожу ему пальцем, когда он пытается встать. – Взрослые переносят ветрянку гораздо тяжелее детей. Твои почти тридцать девять градусов тому прямое доказательство.
Я выхожу на кухню, достаю телефон и вызываю платного врача на дом. Бесплатного сейчас уже не дождешься, а тянуть до завтра с такой температурой у Ивана я не собираюсь.
Следующий час проходит в суете. Я завариваю ромашковый чай, достаю из аптечки жаропонижающее, правда, детское, но хоть такое, и заставляю Ваню его выпить. Он сопротивляется, как большой упрямый баран.
– Я не буду пить эти сладкие сиропы, Сонь. Я нормальный мужик, мой организм сам справится!
– Твой организм сейчас сварится заживо, – рявкаю я, поднося ложку с сиропом к его губам. – Открывай рот, Соколов, или я залью это тебе в нос!
Он недовольно фыркает, но рот открывает. Глотает, морщится.
– Гадость клубничная.
– Зато эффективная.
Врач приезжает через полтора часа. Уставший мужчина в очках внимательно осматривает Полю, которая с удовольствием демонстрирует ему свои «леопардовые» пятна, а затем идет к Ивану.
Диагноз подтверждается.
– У девочки легкая форма, – говорит врач, выписывая рецепты на бланке. – Детский организм с вирусом справляется быстро. Давать антигистаминные, чтобы не чесалась, обильное питье. Мазать высыпания лосьоном. А вот с папой сложнее. У взрослых ветрянка протекает тяжело. Температуру сбивать, постельный режим строгий, противовирусные препараты по схеме. И главное – не расчесывать! Иначе останутся шрамы. Вы, девушка, болели?
– Да, в пять лет, – киваю я.
– Хорошо. Значит, вы у нас теперь главная медсестра. Готовьтесь, ближайшие дней пять будут веселыми.
Я провожаю врача, расплачиваюсь и закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Ну что ж, Лялина. Испытание на прочность начинается.
Следующие три дня сливаются для меня в один бесконечный день сурка.
Моя квартира пустует, я перебралась к Соколовым со всеми своими пожитками, Клепой и Беляшом. На работу я не хожу – взяла отгулы за свой счет. Алевтина Петровна, узнав о нашей беде, только рассмеялась в трубку и велела «лечить своих».
Утро начинается с того, что я мажу Полю охлаждающим лосьоном. Девочка переносит болезнь на удивление легко. Температуры у нее нет, только пупырышки чешутся. Она носится по квартире, играет с Клепой, тискает Беляша и вообще считает, что ветрянка – это такой веселый праздник, когда не надо ходить в садик.
А вот с Иваном все намного хуже.
Его лихорадит. Температура скачет от тридцати семи до тридцати девяти. Он лежит в кровати, укутавшись в одеяло, покрытый красными пятнами, которые зудят так, что он готов лезть на стену.
Я захожу в спальню с подносом, на котором стоит тарелка с куриным супом и стакан морса. Ваня лежит на спине, закинув руку на лоб.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, ставя поднос на тумбочку.
– Как кусок отбитого мяса, который забыли пожарить и оставили гнить на солнце, – сипит он, открывая глаза. – Сонь, я чешусь. Везде. Даже там, где приличным людям чесаться не положено.
– Терпи, – я сажусь на край кровати и беру ватный диск, обильно смоченный лосьоном. – Давай, поворачивайся. Буду тебя спасать.
Он нехотя поворачивается на бок. Я начинаю аккуратно промакивать красные зудящие пятна на его спине. Кожа у него горячая.
– Никогда не чувствовал себя таким беспомощным, – глухо произносит Ваня, утыкаясь лицом в подушку. – Валяюсь тут, как бревно. А ты вокруг меня скачешь. И с Полей, и с животными, и со мной.
– Ой, только не надо мне тут разводить драму, – хмыкаю я, переходя на его плечи. – Можно подумать, ты специально заразился, чтобы меня помучить. Это жизнь, Вань. Люди болеют. И нормально, когда близкие о них заботятся.
– Близкие, – повторяет он тихо, словно пробуя это слово на вкус. – Значит, мы близкие?
Я замираю на секунду. Диск с лосьоном зависает над его лопаткой. Мое сердце предательски ускоряет ритм.
– Ну… Я же мажу тебе задницу лосьоном, пока ты стонешь, как раненый бегемот. Если это не близость, то я даже не знаю, что это.
Иван тихо смеется, но смех переходит в сухой кашель.
– Спасибо тебе, чудачка. Я бы без тебя тут сдох.
– Не сдох бы, но чесался бы точно. Давай, поворачивайся обратно, ешь суп. Тебе нужны силы.
Я кормлю Ваню почти с ложечки, потому что у него даже руки трясутся от слабости. Смотреть на то, как этот огромный, сильный мужчина сейчас полностью зависит от меня, странно и… очень трогательно. В нем нет той ледяной стены, нет привычного контроля. Есть только Ваня, которому нужна помощь. И я готова дать ему эту помощь в двойном объеме.
На четвертый день температура у Ивана наконец-то падает. Он все еще слабый, пятен меньше не стало, но взгляд проясняется, и к нему возвращается его фирменная саркастичность.
Мы сидим в гостиной. Ваня полулежит на диване и смотрит телевизор. Поля рисует за журнальным столиком, а я глажу уснувшего у меня на коленях Беляша.
Вдруг телефон Ивана, лежащий на столе, начинает вибрировать. На экране высвечивается видеовызов. «Мама».
– О, бабуська звонит! – Поля бросает фломастеры и первой хватает телефон. Она с ловкостью нажимает зеленую кнопку и выставляет экран перед своим лицом. – Пвиветь, бабуля!
– Полечка! Внученька моя сладкая! – раздается из динамика громкий и радостный голос Нины Егоровны. – Как ты там, солнышко? Мы с дедушкой так соскучились!
– И я соскусилась! – радостно сообщает ребенок, тряся телефоном так, что у меня начинает кружиться голова. – А мы туть болеем!
Иван на
