готовит сам. Как только у вас будет намечаться семейная трапеза, позвонишь по этому телефону и скажешь, примерно через сколько вы садитесь за стол. Затем ты должна улучить момент и вот этот порошок всыпать ему в тарелку. Можешь даже прямо в кастрюлю, он безвредный, просто легкий безвредный наркотик, который делает человека более сговорчивым. Как только муж подпишет нужные документы, ты можешь получить свой гонорар и взять отпуск до следующего задания. Еще раз напоминаю. Порошок действует считанные минуты, поэтому как только муж проглотит первую ложку, ты должна уже будешь открыть входную дверь и впустить человека. Если время выйдет, нужного эффекта не будет, и заказчик не оплатит. Все поняла?
– Да, я все сделаю, – слышно было, что голос Милки дрогнул. Очевидно, ее терзали совсем не беспочвенные сомнения в безвредности порошка.
– Ну вот и умница»
Порошок, как показал лабораторный анализ, представлял собой высушенный и измельченный панцирь креветок. Как и уверял Милку посредник, совершенно безвредный. Для всех, кроме меня. Хватит и нескольких минут, чтобы отправить меня к родителям. Значит, Омар осознанно идет на преступление.
По настоянию Олега и Лады, я все же обратился в полицию. Нам осталось только заснять на камеры, которые мы установили в прихожей и на кухне, действия отчима, когда он будет думать, что я умираю.
К сожалению, меня не нужно учить, как быть умирающим. Однажды мне пришлось прочувствовать, каково это.
Мы не стали долго томить ожиданием Омара, и через пару дней Милка позвонила по полученному номеру. Все еще надеясь на чудо, я ждал ответа. Чуда не произошло. Именно человек, который называл меня «сынком» готовил мое убийство.
Как раненый тигр, я метался из угла в угол. Я знал, что он мерзавец и редкостный подонок, но убийство?
– Дань, – Дюймовочка тронула меня за рукав. – Нужно это пережить, перетерпеть, и он получит по заслугам. Нет, конечно, не в полной мере. Но я не могу желать смерти отцу Анютки. Ты меня понимаешь? – привычно она нырнула ко мне в объятия, которые для нас стали самой надежной защитой от всех неприятностей мира.
– Я с тобой согласен.
– Поклянись мне, что ты его не убьешь? Данечка, я не за него боюсь. Если ты его убьешь, значит, ему удастся разрушить нашу жизнь. Ты это понимаешь?
Лада с такой тревогой заглядывала мне в глаза, что я точно понял – чего–то не знаю.
– Дюймовочка! У тебя есть доказательства того, что Омар убил моего отца? – севшим голосом спрашиваю я и понимаю, что да.
– Я тебе не сказала всей правды. У меня есть его дневник, где он восхищался собой и торжеством над врагами. Это за ним я сразу по приезду поехала домой. Дань, твои родители и ты сам – его враги. Он расправился с ними и жаждет твоей смерти. Я тебе не могла сказать раньше, боялась, что ослепленный яростью, ты его убьешь и я останусь без Анютки и без тебя. Прости меня!
Она нервно покусывала губы, а в глазах стали собираться маленькие озерца слез. Глупышка! Еще бы я ее не простил! Мой самый родной человечек. Мой храбрый воробышек. Вот почему она с меня стребовала клятву! Да, если я не сдержусь, испорчу все. Я, думаю, он лично хочет присутствовать при моей кончине и, наверняка, скажет кое–что интересное, за что его можно будет уже привлечь к ответу.
–Дань, он получит свое, я, уверена.
Дальше все развивалось, как в кино.
Аллергическая реакция происходит сразу же, поэтому я, как настоящий умирающий, падаю на пол, в зоне видимости камеры и судорожно хватаюсь за горло. Под руководством Олега меня разрисовали под покойника в бело–голубом стиле Гжели – синюшные губы, почти белое лицо.
Жаль, конечно, что у меня за плечами нет даже школьной самодеятельности, так что придется положиться на интуицию. И еще я поклялся себе, что буду слушать надгробную речь Омара как сцену в театре и не поддамся искушению придушить его. Три. Два. Один.
Дверь распахивается, как взрыв петарды.
– Пошла отсюда!
Я понимаю, что он вытолкнул Милку на лестничную площадку.
– Милка, Милка, – сдавленным голосом хриплю я, чтоб, не дай Бог, он не заперся в ванную, где шпротами притиснувшись друг к другу, ждут своего часа трое крепких полицейских, а также Олег и Дюймовочка, наотрез отказавшаяся покинуть меня на время операции.
– Таблетку, – подкатываю глаза и дышу, как паровоз, насилуя легкие.
– Сейчас, сынок! Сейчас. Я дам тебе таблетку. Только сначала посмотрю, как ты корчишься. Надо же! Точно как папаша.
– Ты что…, хрип, видел…, хрип ….как отец умирал и не помог ему? – я задерживаю дыхание, чтоб потом натуральней поймать живительный глоток воздуха.
– Нет, сынок! Как раз я помог ему! Насыпал в кашу того же порошочка, от которого у тебя начался анафилактический шок и наслаждался самой прекрасной картиной, – Омар мерзко рассмеялся, а я принялся хвататься за горло, за грудь, чтоб только не подхватиться и не схватить за горло его.
– По–че–му?! – снова задыхаюсь.
– По–то – му, – подражая мне, цедит слово по слогам, – потому что я ненавидел его, ненавидел твою мать, которая сделала неправильный выбор, ненавижу тебя и считаю, что ты родился назло презервативу.
– Что … с мамой? – сам Станиславский мне бы аплодировал стоя. Изображаю последние минуты агонии, так как занавес можно опускать. Он признался в одном убийстве, покушении на второе, а насчет мамы его следователи сами добьют. Но не могу допустить, чтобы процесс возмездия прошел без моего участия.
– Посмотри мне в глаза, – еще один хрип и да!
Омар склоняется к моему лицу и тут же получает зубодробительный в челюсть. Самооборона.
Вот теперь занавес.
Жалкой окровавленной квашней Омар сполз по стеночке. На его разбитом лице отпечаталось недоумение. Скользкий, изворотливый, жестокий, привыкший успешно дергать за ниточки, он не мог понять, почему его идеальный план провалился.
– Ты как?! – прохрипел он.
– Если ты спрашиваешь, как здоровье, спешу огорчить, оно прекрасно, если тебя интересует, как тебя вычислили, то пусть интересует и дальше. Считай, тебя наказали Высшие силы. Кстати, если б учил японский, то знал бы, что мое имя звучит как Камикото и переводится Божий суд. Как то так.
Доблестные блюстители порядка защелкнули на нем наручники, и я отвернулся. Не то что бы я не мог вынести его горящего ненавистью взгляда, нет.
