скрываются у всех на виду во внешнем мире… или с теми, которых мы создаем внутри себя, которые врут нам, чтобы в конечном итоге разрушить нас.
Надеюсь, Делайла не сочтет меня таким монстром, когда узнает правду.
Делайла бросает на меня вопросительный взгляд, но я не могу сказать это сейчас. Буквально. Слова застывают на кончике языка, горло сжимается, и я с трудом выдавливаю из себя вопрос о том, голодна ли она.
Веду ее к накрытому столу, наливаю каждому по бокалу вина, после чего начинаю выкладывать ложку идеально приправленных рубленых помидоров на хрустящие ломтики хлеба.
Закуска проходит мимо, как будто на перемотке, как кино, которое смотришь на тройной скорости.
На самом деле так же пролетает и паста, и клубника в шоколаде, которую Делайла подносит к моим губам.
Я так хочу насладиться этим моментом — едой, присутствием Делайлы, — но не могу.
Потому что я съедаю сам себя изнутри.
Еда практически не касается моего желудка, просто оседая там, словно свинцовые грузы. Тело само по себе странно спокойно, ни переворотов внутри, ни бешено бьющегося сердца. Наверное, годы работы над идеальной физической формой помогли мне с нервной системой.
Но в голове творится полный хаос, и это для меня совершенно незнакомое чувство.
Это не про меня. Я не из тех, кто зацикливается на «а что, если», не из тех, кто прокручивает возможные исходы. Иногда в голове накапливаются повседневные дела, которые нужно запомнить: чьи-то дни рождения или мысль, что надо купить хлеб перед возвращением домой. В такие моменты я сразу иду к воде: бассейн, душ, ванна… без разницы. Вода всегда помогает мне упорядочить мысли.
Но сегодня она не помогла. Ни бассейн в моем здании, ни душ с тремя струйными головками.
Ничего не помогло успокоить разбегающиеся мысли.
— Грей? — Делайла сжимает мою руку. У нее на верхней губе пятнышко шоколада. — Ты в порядке? Я не хочу лезть в твое личное, и, возможно, я слишком много себе надумываю… но ты сегодня какой-то отстраненный. Все хорошо? Это из-за Хадсона? Или…
— Можем пойти на диван? — спрашиваю я, уже поднимаясь, слегка задев стол, и мой почти полный бокал вина чуть не проливается. — Мне нужно кое-что тебе показать.
Делайла следует за мной без малейшего колебания, садится рядом, так что мы сидим плечом к плечу, бедром к бедру.
Провожу большим пальцем по ее губе, стирая шоколадное пятнышко, а затем слизываю его вкус с пальца.
— У тебя был шоколад, — поясняю я, и тут же стону, когда ее губы накрывают мои, а язык проходит по шву губ, прося доступа.
Я больше всего на свете хочу поддаться ей.
Затащить ее к себе на колени, стянуть чашки ее боди и зарыться лицом в ее грудь. Почувствовать, как она двигается на мне, как жар от ее влажной киски разгоняет мое сердце до предела, кровь бежит, горячая, как огонь.
Но сейчас кровь пульсирует по другой причине.
— Подожди тут, хорошо, красавица? Я просто кое-что принесу. Я быстро.
Оставляю Делайлу на диване и иду за одной из своих медалей и фотографией, где я в действии, специально не беря газетные вырезки, где я тоже фигурирую.
Вернувшись на место, я разворачиваюсь к Делайле, протягивая ей медаль и фото.
— Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Ее глаза падают на предметы у меня на коленях, наблюдая за тем, как я большим пальцем тру толстую ткань медали, которую когда-то носил на шее с гордостью.
— Это ты? — Она указывает на фото. На нем изображен гораздо более молодой я, лет семнадцати-восемнадцати, в облегающих плавках, очках и шапочке, прыгающий с балансировочной доски. Внизу неподвижная вода, готовая меня принять.
— Да.
— Ты раньше занимался плаванием? — Делайла угадывает правильно, как я и ожидал. Моя девочка умна, как хлыст, мимо нее мало что проходит.
— Да. Тебе мое имя что-нибудь говорит, Делайла?
Это странный вопрос, и Делайла так и думает, ее лицо выдает замешательство от такого поворота.
— Грей Миллен?
— Ага.
— Ты… Грей Миллен.
— Я Грей Миллен, — повторяю я. — Трехкратный чемпион мира среди молодых спортсменов… и почти олимпиец.
Ее блестящие губы приоткрываются. — Ты…
— Я не был уверен, что мое имя тебе что-то говорит… Теперь ясно, что нет. Когда я начал выступать, ты была еще подростком, так что, скорее всего, не замечала меня ни по телевизору, ни в таблоидах. Когда мне было двадцать один, а тебе шестнадцать, я сильно пострадал в аварии с неработающим подъемником. Думаю, ты не видела, как мою неудачу раздули на первых полосах главных газет… Я должен был представлять Великобританию на Олимпиаде в том году.
— Ты… ты… — Делайла смотрит на меня, как будто впервые видит, и это разрывает меня на две части. — Ты знаменитый пловец.
— Был, — говорю я, как будто это смягчит удар.
Но я знаю, что нет.
Урон уже нанесен. Я вижу это, написанное на ее лице, как на стекле.
А потом она начинает сжиматься физически.
Я тянусь к ней, чтобы обнять, но она отстраняется от моего прикосновения, делая все, чтобы стать как можно меньше, забиваясь в угол моего L-образного дивана. Ее дыхание выходит из нее, прерывистое и рваное.
— Делайла…
— Пожалуйста. — Она поднимает руку, чтобы остановить меня от попыток прикоснуться. — Не надо.
— Ты скрывал это от меня… — Ее голос весь дрожит, глаза блестят от слез.
Я наклоняюсь вперед, отчаянно пытаясь заставить ее увидеть меня, даже когда мое сердце разбивается еще на две части.
— Я не хотел, — говорю я, и мои оправдания звучат жалко даже для меня самого. — Я хотел сказать тебе, но…
— Тогда почему не сказал?
Блядь, хороший вопрос.
И я не могу на него ответить.
— Почему ты не сказал мне, Грей? — Глаза Делайлы теперь точно влажные, и одна слезинка скатывается по ее щеке, когда она отводит взгляд. Еще несколько слез пробегают по ее скуле, оставляя блестящие следы, прежде чем она яростно смахивает их и снова смотрит на меня, уже с жесткостью в глазах. Она ждет ответа.
— Потому что ты рассказала мне, что случилось с твоим бывшим, и я… я как эгоист хотел тебя удержать. Делайла, ты мне действительно нравишься. Я никогда не хотел причинить тебе боль или сделать вид, будто скрываю что-то важное. Как я мог рассказать тебе, кто я, зная, что твой бывший мудак сделал с тобой? Все дерьмо, через которое тебя протащили таблоиды, только потому что ты была его девушкой? Как я мог тебе это сказать?
— Ты просто должен был! — Делайла вскидывает руки, и
