чашку.
— Мне просто не хочется.
Ника медленно выпрямилась.
Я поняла по её лицу раньше, чем она открыла рот.
— Даже не начинай, — сказала я.
— А цикл?
— Ника.
— Я врач.
— Я тоже.
— Тогда почему у тебя лицо человека, который сейчас впервые услышал, откуда берутся дети?
Я закрыла глаза.
— Потому что у меня, возможно, отрицание.
Ника улыбнулась так широко, что мне захотелось кинуть в неё салфеткой.
— Так. Аптека.
— Не командуй.
— Поздно. Я уже в режиме.
Через час у меня в сумке лежали четыре теста.
Я сделала два в лагере, в маленьком служебном туалете за медпунктом.
Две полоски.
Обе попытки.
Слишком уверенные, чтобы списать на ошибку. Я села на закрытую крышку унитаза и несколько минут просто смотрела на белый пластик.
Потом сказала вслух:
— Ну здравствуйте.
За дверью кто-то постучал.
— Мария Алексеевна, у меня кровь!
Я резко подняла голову.
— Много?
— Ну… я не знаю. Из пальца.
Я спрятала тесты в карман халата.
— Если ты сейчас умираешь от занозы, я тебя воскрешу и убью сама.
— Значит, можно зайти?
Жизнь, как обычно, не собиралась ждать, пока я осознаю важное. Анализ крови я сдала на следующий день. Результат пришёл вечером.
Положительный.
Я сидела на крыльце медпункта, смотрела на экран и чувствовала, что внутри меня стало слишком тихо.
Беременность — странная вещь, когда ты врач. Ты знаешь слишком много, чтобы не бояться. И слишком мало, чтобы контролировать. Организм делает своё дело без твоего разрешения, без твоей инструкции, без твоего привычного «я справлюсь».
Я положила ладонь на живот.
Пока там ничего не было. Никакого округления, никакого движения, ничего, что можно почувствовать. Только цифры в анализе. Только две полоски. Только знание.
Наш.
Это слово пришло первым.
Не «мой».
Не «ребёнок».
Наш.
И я почему-то сразу вспомнила старый кинотеатр, когда сказала Кроту: «Нас». Тогда это слово спасло меня от его власти. Теперь оно звучало совсем иначе.
Паше я не сказала сразу. Не потому что сомневалась, потому что впервые в жизни хотела не выбросить новость в панике, не спрятать, не отложить до «правильного момента», а просто найти секунду, где мы оба будем настоящими.
С правильными моментами у нас, правда, всегда было плохо.
Вечером пошёл дождь.
Не сильный. Тёплый, весенний, с запахом мокрой земли и набухших почек. Я вернулась домой позднее обычного. Паша был во дворе, под навесом у гаража, в серой футболке и рабочих перчатках. Чинил старую деревянную лавку, которую притащил из лагеря, потому что «выбросить нормальную вещь — преступление».
Граф сидел рядом на ящике и наблюдал за процессом с видом строгого прораба.
— Ты мокрая, — сказал Паша, даже не поднимая головы.
— Ты тоже.
— Я под навесом.
— Сомнительная защита.
Он вбил последний гвоздь, отложил молоток и наконец посмотрел на меня.
Светлая прядь упала ему на лоб. Глаза были уставшие, но спокойные. Мои любимые. Голубые настолько, что иногда это раздражало — невозможно было злиться долго, когда он смотрел вот так.
— Что случилось? — спросил он.
Я нахмурилась.
— Почему сразу случилось?
— Ты держишь сумку двумя руками и стоишь так, будто собираешься либо признаться в убийстве, либо уехать в другую страну.
— Очень широкий диапазон.
— У тебя выражение лица соответствующее.
Я прошла под навес и остановилась напротив него.
Дождь стучал по крыше. Где-то над лесом глухо прокатился гром.
Паша автоматически поднял взгляд к небу.
— Будет гроза.
— У нас минут пять, — сказала я.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— До чего?
Я усмехнулась.
— До грома, очевидно.
— Он уже был.
— Не придирайся.
Он снял перчатки. Медленно. И вот это меня насторожило. Слишком торжественное движение для человека, который минуту назад забивал гвоздь.
— Маша, — сказал он.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Что?
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я застыла.
Потому что это была моя фраза.
— Нет, — сказала я.
Он моргнул.
— Что — нет?
— Я первая.
— Почему?
— Потому что если ты сейчас скажешь что-то важное, я струшу.
Паша смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.
— Хорошо. Ты первая.
Я открыла рот. И не сказала ничего.
Отлично, Лебедева. Просто блестяще. Женщина, которая могла объяснить подростку с разбитой бровью, почему нельзя драться алюминиевой кружкой, теперь не могла произнести два слова.
Паша терпеливо ждал.
Это раздражало.
— Не смотри так, — сказала я.
— Как?
— Как будто готов выдержать любой мой бред.
— Я готов.
— Вот именно.
Он чуть улыбнулся.
Я вдохнула.
— Ладно. На счёт три.
— Что?
— Мы оба скажем, что хотели. Чтобы никто никому не мешал.
Паша прищурился.
— Это плохая идея.
— Отличная. Один.
— Маша.
— Два.
Он вздохнул, но не остановил.
— Три.
— Я беременна, — сказала я.
— Выходи за меня, — сказал он одновременно.
Тишина.
Даже дождь будто на секунду стал тише. Паша смотрел на меня. Я смотрела на него. Граф спрыгнул с ящика, прошёл между нами и оскорблённо мяукнул, потому что, видимо, человеческие драмы снова мешали ему жить.
— Что? — сказали мы одновременно.
Я первой пришла в себя.
— Ты сейчас…
— Ты беременна? — перебил он.
— Ты сейчас сделал мне предложение?
— Маша.
— Нет, подожди. Ты сделал мне предложение возле лавки?
Он опустил взгляд на лавку, будто только сейчас вспомнил о её существовании.
— План был другой.
— Конечно.
— Не такой.
— Очень убедительно.
— Я хотел вечером. В доме. Без молотка.
— А кольцо тоже в ящике с инструментами?
Он молча сунул руку в карман джинсов.
Я замолчала. Паша достал маленькую коробочку.
Никаких роз. Никаких свечей. Никакой музыки. Только дождь, запах мокрого дерева, старый гараж, недоделанная лавка, кот с характером прокурора и мужчина, который держал в руке кольцо так, будто это опаснее оружия.
У меня перехватило дыхание.
— Ты носил его с собой? — спросила я тихо.
— Три недели.
— Три недели?
— Я выбирал момент.
Я посмотрела на лавку. Потом на него.
— Момент выбрал тебя.
Паша почти улыбнулся, но глаза у него были слишком серьёзные.
— Маша.
От того, как он сказал моё имя, все шутки закончились.
Он опустился на одно колено.
Прямо на мокрый бетон.
— Паша,
