будто хочет сказать что-то ещё, а я думаю, во что только что ввязалась. Ощущение, будто я уже шла по этому пути, скручивает мне живот узлом.
— Что? — спрашивает Грейсон. — Почему ты вдруг так скептически выглядишь?
— Просто… у меня безумное чувство, что сейчас ты скажешь, будто нам нужно правило «никакого секса».
— Никакого секса? — Он произносит это так, словно слышит иностранные слова. — Что? Чёрта с два. Я с радостью трахнул бы тебя прямо сейчас, здесь, у камина, если бы ты захотела. Я представлял себе это достаточно много раз.
Узел напряжения внутри меня только затягивается.
— О. Ты… представлял?
Чёрт. Я звучу так, будто умираю от жажды. Будто не пила воды три дня.
Или шесть месяцев.
— Могу гарантировать, что тебе понравилась бы каждая минута, — говорит он. — И минут было бы много.
Из меня вырывается писк. — Сделай одолжение.
— А?
— Не говори так больше. Пожалуйста.
Его рот дёргается то ли в хмурой складке, то ли в улыбке.
— Значит, нет?
— Определённо нет. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто секс с близнецом мужчины, по которому я всё ещё скорблю, не откроет ящик Пандоры с проблемами, которых лучше избегать.
Я отвожу взгляд и фокусируюсь на побитом красном фонаре, пытаясь изгнать образ, который он только что вызвал. Пламя внутри ровно светится, как устойчивая звезда, и я заставляю себя думать о вечерах с настольными играми при этом свете, о том, как мечтала когда-нибудь делать это с партнёром.
— Если честно, я бы лучше…
Грейсон наклоняется вперёд, губы приоткрыты. — Да?
— Сыграла в «Монополию».
Он моргает, будто ждёт шутки.
— Сыграла… в «Монополию»?
— Угу.
— Ладно, — медленно говорит он. — Совсем не то, что я ожидал услышать.
Я пожимаю плечами. — Ты сам сказал, что мы можем делать всё, что я захочу.
В его выражении появляется лукавство.
— Хорошо. Но предупреждаю: я не джентльмен. Я не буду тебе поддаваться. И я забираю фишку-ботинок.
— Отлично. А мне нравится собачка.
— Прекрасно. Только одно условие. Мы играем не только на деньги.
Я напрягаюсь, ожидая чего-то сексуального.
— Например?
— На вопросы. Ну, несекреты. Я не буду лезть в душу. Но каждый раз, когда ты платишь мне ренту, ты отвечаешь на вопрос. То же самое и для меня.
Я обдумываю это.
— Типа «Правда или действие»? Только без действий?
Он широко улыбается, открыто, по-мальчишески, и на мгновение видно, каким он мог бы быть, если бы Лили не умерла, если бы между ним и Майклом не случился разрыв, выжегший их обоих дотла.
— Именно.
— Хм, — говорю я. — Это звучит… неожиданно весело.
— Иногда мне удаётся придумать что-то дельное. — В тоне притворная скромность, но он явно собой доволен.
К счастью, монопольное поле в домике не постигла судьба остальных вещей. Я нахожу коробку внизу тумбы под телевизором, ровно там, где она всегда лежала. Сдув слой пыли, мы с Грейсоном растягиваемся на животах и раскладываем положенные стопки разноцветных бумажных денег.
Он действительно оказывается беспощадным: скупает участок за участком, строит дома при первой возможности, закладывает и выкупает обратно, как профессионал. Но первый вопрос выигрываю я.
Я подпираю подбородок сжатыми кулаками и смотрю, как огонь играет на его лице.
— Ну… откуда у тебя этот шрам на брови?
Он выглядит застигнутым врасплох, но быстро берёт себя в руки.
— Легко. Велосипед.
— И всё?
— Ага.
Я сдуваюсь. Я представляла драку в баре. Или обманутого мужа с клюшкой для гольфа.
Не то чтобы я предпочла это, но образ шестилетнего Грейсона, перелетающего через руль велосипеда, не производит такого же эффекта.
— Моя очередь, — говорит он, когда я попадаю на Теннесси-авеню. — Расскажи про свой первый поцелуй.
Я замираю. Чёрт. Почему его вопрос настолько лучше моего?
— Это зависит от обстоятельств, — говорю я.
Он хмурится.
— Каких?
Я кручу фишку, поворачивая собачку на оранжевом прямоугольнике.
— Ты хочешь услышать про первый раз, когда мои губы коснулись чьих-то губ? Или про первый раз, когда парень действительнохотел меня поцеловать?
— Теперь мне это просто необходимо услышать, — решает он. — Первый вариант.
Старая привычка заставляет меня зажаться, но любопытство в его глазах развязывает язык. Боже, я не думала об этом годами. Майкл бы не одобрил.
— Мне было четырнадцать. Марго поспорила со мной, что я притворюсь тонущей в городском бассейне, и спасатель вытащит меня.
Он уставляется на меня. — Спасатель… Подожди, что?
Я прячу лицо.
— Да. Спасатель. Он был на класс старше, и я три года по нему сохла. Марго так устала это слушать, что придумала этот идиотский план, чтобы он меня поцеловал. Сейчас я понимаю, что это было совсем не окей. Но у Марго было такое… влияние. Рядом с ней я становилась смелее, чем была на самом деле.
Глаза Грейсона сужаются, будто он пытается понять, шучу ли я.
— То есть этот парень вытащил тебя из воды и сделал искусственное дыхание? Я думал, так бывает только в кино.
Щёки обжигает жар.
— Да. Мне сейчас стыдно. Я, наверное, напугала его до смерти. Потом я узнала, что тоже ему нравилась. Он собирался набраться смелости и что-то сделать, но после истории с бассейном мне было так неловко, что я каждый раз убегала, когда видела его в коридоре. Так что, в конце концов, я получила по заслугам. То есть ничего.
— Чёрт. Это всё равно, возможно, самая крутая история первого поцелуя на свете.
Мои губы сами расползаются в удивлённой улыбке. Я такого не ожидала, но пусть будет.
— Твоя очередь.
Минуты перетекают в часы. Когда огонь гаснет, мы продолжаем играть при свете фонаря. Я узнаю, что любимая страна Грейсона — Египет, что когда-то он был нищим, пока не начал работать сNational Geographic, и ненавидел бедность, потому что чувствовал себя неудачником по сравнению с Майклом; что, несмотря на множество романов, он ни разу не спал с замужней женщиной — «брось, у меня естькакие-то моральные принципы», и что у него пожизненная фобия получить травму и больше никогда не иметь возможности лазить по горам.
— Правда? — говорю я. — Почему это для тебя так важно?
Он бросает косой взгляд на догорающие угли.
— Думаю, потому что альпинизм одна из немногих вещей, которые я действительно могу контролировать. Ну посмотри на меня.
Я смотрю — хотя и так делаю это почти весь вечер.
— Мне каким-то образом сорок лет, — продолжает он, — совершенно против моей воли.
— Тебе тридцать девять.
Уголок его рта дёргается в улыбке.
— Ладно, почти сорок. Число, до которого я никогда не думал дожить. И уж точно не представлял, что доживу до сорока и буду одинок.
