сигнал был дан.
Путь к ледоколу через торосы занял больше часа. Аврора, несмотря на помощь Давида и Марка, выдохлась уже через полкилометра. Беременность давала о себе знать тяжестью в пояснице и постоянной усталостью, которую не могли победить ни адреналин, ни радость освобождения. Ноги скользили по льду, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Ребенок внутри, словно чувствуя, что опасность миновала, затих, но эта тишина пугала Аврору еще больше, чем его прежние толчки.
— Давид, — прошептала она, когда они остановились перевести дух у подножия огромного тороса. — Он не шевелится. Уже несколько часов.
Давид мгновенно напрягся, его лицо, и без того бледное от усталости, стало серым.
— Что значит не шевелится? — он приложил ладонь к ее животу, пытаясь нащупать движение. Холод проникал даже сквозь толстые перчатки, и кожа под ними казалась ледяной. — Аврора, нам нужно срочно на корабль. Там есть медоборудование. Держись.
Марк, услышав их разговор, подошел ближе.
— Я понесу вас, Аврора Александровна. Это не обсуждается.
— Не глупи, Марк, — попыталась возразить она, но силы оставили ее, и она безвольно повисла на руках Давида.
— Это не глупость, это необходимость, — отрезал Марк и, не дожидаясь согласия, подхватил Аврору на руки, стараясь делать это максимально бережно. — Давид, прикрывай. Макс, бери рюкзаки и бегом к кораблю. У нас нет времени.
Они рванули к ледоколу с той отчаянной скоростью, на которую только были способны. Марк, несмотря на груз, двигался удивительно быстро, его ноги, обутые в специальные ботинки с шипами, уверенно находили опору на скользком льду. Давид бежал рядом, держа Аврору за руку и то и дело поглядывая на ее лицо, которое становилось все бледнее. Макс, нагруженный оборудованием, пыхтел позади, но не отставал.
Когда они наконец достигли трапа «Буревестника», Аврора почти потеряла сознание. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, губы посинели. Команда ледокола, предупрежденная по рации, уже ждала их с носилками и медиками.
— В лазарет! Быстро! — скомандовал судовой врач, пожилой мужчина с седой бородой и спокойными, уверенными глазами. — Что случилось?
— Беременность, седьмой месяц, — выдохнул Давид, не отходя от носилок, на которые уложили Аврору. — Не шевелится уже несколько часов. Переохлаждение, стресс.
— Понял. Останьтесь снаружи, мы сделаем все возможное.
Дверь лазарета захлопнулась перед носом Давида. Он остался в коридоре, глядя на стальную переборку, за которой решалась судьба самого дорогого, что у него было. Марк и Макс стояли рядом, не решаясь нарушить тишину.
* * *
Время в коридоре тянулось бесконечно. Давид мерил шагами узкое пространство, его мысли метались между ужасом и надеждой. Он вспоминал лицо Авроры в тот момент, когда они впервые встретились — испуганное, но гордое. Он вспоминал ее смех, ее слезы, ее ярость. Он вспоминал, как она стояла перед Орион, не дрогнув, готовая отдать жизнь за своего еще не рожденного сына. Эта женщина была его якорем в этом безумном мире. Без нее его империя, его деньги, его победы — все теряло смысл.
— Давид Игоревич, — тихо позвал Макс. — Она сильная. Она выдержит. Вы же знаете Аврору Александровну.
— Знаю, — голос Давида был хриплым. — Именно поэтому я и боюсь. Она слишком сильная. Она не умеет сдаваться, даже когда надо. Она выложилась до конца там, в базе. Ради нас. Ради него.
В этот момент дверь лазарета открылась. Врач вышел, вытирая руки полотенцем. Его лицо было серьезным, но в глазах читалось облегчение.
— С ней все будет в порядке, — сказал он. — Сильное истощение, переохлаждение, но плод жив. Сердцебиение стабильное. Видимо, малыш просто уснул, убаюканный движением. Или, как вариант, экономил силы вместе с матерью. Мы ввели ей стимуляторы и питательный раствор. Сейчас она спит. Ей нужен абсолютный покой минимум неделю. Никаких стрессов, никаких физических нагрузок.
Давид прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол. Ноги отказали. Облегчение было таким всепоглощающим, что он не мог сдержать слез. Марк и Макс отвернулись, давая ему эту минуту слабости. Великий Громов, человек, который одним звонком обрушивал рынки, сидел на полу ледяного коридора и плакал от счастья, потому что его жена и сын будут жить.
* * *
Аврора очнулась через сутки. Сначала она почувствовала тепло — мягкое, обволакивающее, совсем не похожее на ледяное дыхание Арктики. Потом запах — чистый, стерильный, с легкой ноткой лекарств. И наконец — прикосновение. Чья-то рука сжимала ее ладонь. Она открыла глаза и увидела Давида. Он сидел в кресле рядом с койкой, его лицо было изможденным, под глазами залегли глубокие тени, но он улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда за все время их знакомства — светло, открыто, по-настоящему счастливо.
— Ты проснулась, — прошептал он, поднося ее руку к губам. — Слава богу, ты проснулась.
— Давид... — голос Авроры был слабым, но в нем уже чувствовалась жизнь. — Ребенок?
— В порядке. С ним все в порядке. Врач сказал, вы оба будете жить. Ты просто устала. Мы все устали.
Аврора медленно опустила взгляд на свой живот. Он по-прежнему был округлым, и в этот момент внутри шевельнулось что-то теплое и живое. Сын толкнулся — слабо, но отчетливо. Она улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слезы. Жив. Он жив.
— Мы справились, — прошептала она. — Мы победили.
— Нет, — покачал головой Давид. — Мы выжили. А победа... победа еще впереди.
Он наклонился и поцеловал ее — долгим, нежным поцелуем, в который вложил всю свою благодарность, всю свою любовь, весь свой страх, который пережил за эти сутки. Аврора ответила на поцелуй, чувствуя, как силы медленно возвращаются к ней.
Когда их губы разомкнулись, Давид прижался лбом к ее лбу.
— Больше никогда, — прошептал он. — Слышишь? Никогда больше я не позволю тебе рисковать собой. Ни ради меня, ни ради кого.
— Это не тебе решать, Громов, — усмехнулась она, и в ее глазах мелькнул знакомый озорной огонек. — Я сама решаю, чем рисковать. И я рискнула бы снова. Ради него. Ради нас.
Он хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Аврора была его отражением — такой же упрямой, такой же сильной, такой же бескомпромиссной. И именно за это он ее любил.
* * *
Следующие три дня «Снежный буревестник» медленно пробивался сквозь паковые льды на юг, к чистой воде. Аврора провела их в лазарете, набираясь сил под присмотром врача. Давид не отходил от нее ни на шаг, только иногда выходил на мостик, чтобы свериться с курсом и получить доклады от Марка и Макса.
Макс, воспользовавшись затишьем, с головой ушел в анализ последствий гибели Орион. То, что он обнаружил, было одновременно пугающим и обнадеживающим.
— Система деградирует, — докладывал
