все надежды. Я никогда не говорил тебе, мои родители давно не живут в России. Мой отец в девяностых был крупным преступным авторитетом. Именно здесь, занимаясь разбоем, бандитизмом, отмыванием денег и многим другим, он заработал свои первые миллионы. Когда случились очередные разборки и стало опасно, они уехали с матерью в Португалию. Там и живут до сих пор, занимаясь бизнесом, и неофициально являются акционерами многих моих компаний. Мои родители ни разу с того времени не были в России. И даже не смогли проститься со своими родителями, когда те умирали. Ко всему прочему они объявлены в розыск. Мы сумели заработать деньги, большие деньги. Но есть некоторые вещи, которые не купишь ни за какие деньги. Связи, положение, репутацию… Прошлое всегда будет аукаться, и наше имя всегда будет связано с тем, что было. Родство с Аверьяновым может это изменить и помочь родителям вернуться на Родину. Когда мой отец сколачивал себе состояние в криминальном мире, Аверьянов служил в КГБ, был близок с верхами и сейчас тоже. Отец уже в возрасте, да и мама тоже… Маша, я не мог поступить по-другому. На самом деле у меня не было выбора. Несмотря на прошлое моего отца, я за многое ему благодарен. И в первую очередь, за жизнь, воспитание, образование и возможности. Маш, у нас ведь всё может быть хорошо. Мы по-прежнему можем быть счастливы! Я смогу часто бывать в Минске…
— Нет, — покачала головой девушка и высвободилась из его рук. — Я не могу, не хочу так… Ты хоть понимаешь, как это прощаться снова и снова, расставаться, отпуская тебя к другой? ревновать? Знать, что там у тебя дом, семья, листать её соцсети и сходить с ума. А она… Только не говори, пожалуйста, что и физически, ты мне будешь так же верен. Она этого не допустит, да и ты тоже. Она ведь красивая девушка, и вы составите прекрасную пару. Ты привыкнешь, полюбишь. А я не хочу сжигать себя всем этим. Я нужна детям. У них ведь никого, кроме меня. Я совсем не против твоего общения с дочкой, но… Но то, что ты предлагаешь, не для меня. Я уеду. Завтра же уеду в Минск… И всё, — прошептала она.
— Если хочешь, можешь остаться здесь, в этой квартире с детьми! — обречённо вздохнув, предложил Гордеев.
— Ты уже присмотрел вам с Лизой новое жильё? Или уедешь к ней в Москву? — не смогла сдержаться девушка и тут же обругала себя за это.
Руки мужчины, снова потянувшиеся к Маше, безнадёжно опустились. Гордеев постоял ещё несколько секунд за её спиной и, напрасно ища её взгляд в отражении стекла, отвернулся и пошёл к выходу.
— Прощай, — прошептала девушка одними губами.
«Не забывай меня!» — написала она пальцем на стекле и почувствовала, как горячая слезинка скатилась по щеке.
В ту ночь Маша так и не легла спать. Не могла она лечь в постель, которую делила в Гордеевым, и, снова ощутив его запах, потерять выдержку и дать волю отчаянию. Отныне она должна быть сильной. Всю ночь девушка собирала свои и детские вещи, пила кофе и, кусая губы, не раз боролась со слезами, которые то и дело застилали взгляд зелёных глаз. А утром, когда проснулись дети и их няня, Маша без объяснений объявила о том, что они уезжают в Минск. Собрать все вещи, которые накопились у них здесь за год их проживания, казалось немыслимым. Одних только игрушек было столько… Поэтому Маша взяла только самое необходимое, совершено не представляя, как выглядит та квартира, которую Гордеев купил для них, и есть ли там хотя бы мебель. К тому же Лигорская предполагала, что все оставшиеся вещи будут отправлены следом. Маша позвонила водителю, уверенная, что ему уже даны на их счёт инструкции от Антона, и не ошиблась. Пока они завтракали, Володя снёс вниз их чемоданы и коляску, оставив для Сашеньки лишь автокресло. Маша не обернулась, закрывая дверь роскошной квартиры, где целый год она была так счастлива. На душе царила непроглядная тоска, которая теснила грудь, сдавливала горло и вызывала слёзы на глазах. Билеты на самолёт Маша также забронировала ночью. Город всё так же заметало, и девушка боялась, что рейс могут отменить. Но Володя в самом деле был строго инструктирован. И естественно, ни о каком «Аэрофлоте» и речи быть не могло. Их уже ждал самолёт Гордеева, который через полтора часа приземлился в минском аэропорту. У трапа их встретил автомобиль — и вот они уже катили по серым, сырым, холодным и, как ни странно, чужим улицам Минска. Маша чувствовала, как леденеет там, где была её душа, которая как будто навсегда осталась в Санкт-Петербурге. Девушка прикусила нижнюю губу, сдерживая стон отчаяния, рвущийся из груди… Вот она и вернулась. Ей хотелось попросить водителя повернуть обратно, отвезти их в Питер. Она не понимала, что ей теперь здесь делать.
Когда автомобиль остановился у подъезда нового высокого дома, одного из пяти, построенных на берегу Свислочи совсем недавно, Маша вышла из салона и огляделась. Уютный дворик, детская площадка, стройные туи, которые скрывали ограждения. Стеклянные входные двери, на первом этаже магазинчики, салоны, пункты выдачи и даже кафе. Маша обернулась к автомобилю, помогая выбраться Катюше, подхватила автокресло с Сашенькой и, крепко сжимая руку дочери, стала подниматься по ступеням.
В вестибюле их приветствовала консьерж. Она даже не спросила, кто они, к кому и в какую квартиру. Вероятно, здесь не принято было задавать такие вопросы, а возможно, и её уже предупредили. Двери лифта распахнулись на последнем этаже, и они оказались в просторном холле, пол которого был уложен мраморной плиткой, а стены покрашены в светло-бежевый цвет. Бра были забраны в жемчужные абажуры, а на полу стояли кадки с живыми растениями. А ещё приятно пахло, и было очень чисто.
Оказавшись у дверей нужной им квартиры, Маша замешкалась всего на секунду, выпуская ладошку дочери и вытаскивая из сумочки связку ключей. Она вставила один из них в замочную скважину, повернула его, потянула на себя дверь и перешагнула через порог, оказавшись в просторном коридоре, где пол был выложен шоколадным мрамором, стены в молочном цвете отделаны деревянными панелями и украшены карнизами, плинтусами и молдингом. У двери стояла винтажная вешалка и мягкий пуфик шоколадного цвета. На стенах висели картины, подсвеченные галогенными лампами из латуни. Под одной из них примостился узкий столик из тёмного дерева, а на нём ваза с декоративным украшением, фоторамка и статуэтка. В середине потолка было встроено
