увижу, что они продолжают свою вендетту, мы квиты.
Мои глаза расширяются от отсутствия реакции брата: — Джин будет ждать, что мы что-то предпримем.
То, что я не могу быть рядом с ней в такой момент, убивает меня изнутри.
— Сорен, мы сделаем вид, что ничего не произошло. Мы не хотим обострять эту войну из-за Джуда. Он и так навлек на нас слишком много неприятностей. Армато оказали нам услугу. В конце концов, мы бы его убрали. Он становился все более безрассудным и неаккуратным. Даже ты уже не мог его контролировать.
Я смотрю на своих братьев, потеряв дар речи. Им наплевать.
— Вы трусы, — насмехаюсь я.
Они качают головами: — Тебе следует мыслить здраво. Ты знаешь, что мы правы, — отвечает Аттикус.
Я беру бутылку скотча и наливаю себе еще на глоток. Он обжигает мне горло, и я перевожу взгляд на братьев.
— Что мне сказать Джин?
— Ничего, — отвечают они в унисон.
Я меряю шагами кухню, ожидая, когда Джин вернется домой. Я ожидал, что она будет здесь еще несколько часов назад. Солнце уже давно село, а она до сих пор не вышла на связь.
Наконец дверь открывается, и порыв зимнего ветра врывается в дом. Я бросаюсь к ней и пытаюсь обнять, но она отталкивает меня. Нахмурив лоб, я смотрю, как она снимает туфли и проходит дальше.
— Я здесь всего на минуту, чтобы взять несколько вещей, а потом вернусь к маме, — ее глаза красные и опухшие от слез.
— Что случилось? — спрашиваю я, хоть и знаю причину, но хочу, чтобы она мне сказала. Я хочу быть тем, кому она откроется.
Она смеряет меня взглядом: — Очень удобно, что Джуд связался с наркотиками и, возможно, собирался провести много времени в тюрьме — возможно, прихватив тебя с собой, — а потом оказался в морге, — ее тон жесток, зеленые глаза перебегают на меня, я чувствую, словно меня пнули под дых.
Комната наполняется густой тишиной, между нами возникает напряженная атмосфера, пока она наблюдает за моей реакцией. Ее брови сходятся вместе, и она качает головой, проходя мимо меня. Она выглядит такой чертовски грустной, что у меня замирает сердце.
Я делаю шаг вперед, хватаю ее за руку, но она вырывает ее из моих пальцев прежде, чем успеваю сильнее сжать.
— Ты не можешь убить моего брата и утешать после.
Хочу сказать ей, что я этого не делал, но я также не защитил его, хотя должен был. Мы были лучшими друзьями, и вместо того, чтобы присматривать за ним, как и всегда, я стоял в стороне, зная, что он поступает достаточно безрассудно, чтобы навлечь на себя смерть.
Может, я и не всадил в него пулю, но я не остановил это. Хуже всего то, что считал, что он заслужил это, но, глядя на опухшие, убитые горем глаза жены, я понимаю, что облажался.
— Ты заставил своих людей следить за мной весь день, ты знал, где я нахожусь, и все же остался здесь. Это все, что мне нужно знать, — она отходит от меня с выражением отвращения на лице.
— Мне так жаль. Я пытался прийти к тебе, но мои братья…
Она поворачивается ко мне: — Нет, блядь, ты не сделал этого! — кричит она, слезы падают на ее ресницы. Ругательство срывается с ее губ, звуча чуждо и неестественно. — Вместо того чтобы быть мужчиной и опознать гребаный труп своего лучшего друга, ты заставил это сделать его больную мать. Ты позорище.
Мой голос охрип от эмоций, которые я пытаюсь заглушить, но он отказывается слушаться: — Я люблю тебя, Джин.
— Ты не знаешь, что такое любовь. Давай начистоту: ты женился на мне только для того, чтобы получить свое наследство, а я хотела, чтобы моей матери стало лучше.
Господи, я так люблю эту женщину, что у меня разрывается сердце, когда ей больно. Я хочу забрать у нее эту боль.
Она хлопает дверью спальни, но я все равно врываюсь внутрь. Притягиваю ее к себе и прижимаюсь губами к ее губам, пытаясь показать ей, что она делает со мной. Она удивленно задыхается, позволяя мне просунуть язык внутрь, но затем со всей силы отталкивает меня.
Она вытирает рот, и ее губы кривятся.
— Никогда больше не прикасайся ко мне, — шипит она, снимая с вешалки несколько вещей, и снова проталкивается мимо меня.
Я сжимаю руки в кулаки, заставляя себя стоять на месте. Я позволяю ей уйти от меня, хотя все в моем теле кричит, чтобы остановил ее. Аромат ее духов дразнит, танцуя вокруг меня, а свет с датчиком движения выключается, оставляя меня в темноте.
Я обнимаю свою мать, пока она рыдает, горюя о другом любимом человеке, которого у нее отняли, как и отца. В конце концов, она засыпает от усталости около пяти утра в моих объятиях. Мои глаза болят от того, что я не спала более суток.
Закрываю их, и они щиплют от сухости. Сон бы помог, но во мне слишком много адреналина, чтобы заснуть. Я не могу пошевелиться, боясь разбудить маму. Ей нужно поспать.
Не могу поверить, что позволила себе влюбиться в Сорена. Он очаровал меня, когда я всю жизнь старательно оберегала свое сердце. Сегодняшний день еще один пример того, почему я поддерживаю свои стены.
Сорен ничем не лучше своего отца. Я уже видела, как это происходит, и это только приводит мою семью в еще большее отчаяние, в то время как его семья в выигрыше. Как я могла быть такой глупой, чтобы впустить его? Я знаю, что его семья похожа на грибок: они высасывают жизнь из всех, кто их окружает.
Мне нужно развестись. Этот брак был ошибкой. Но я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из друзей родителей Сорена разводился. Что однажды сказала Ева? Моретти женятся, пока смерть не разлучит нас. В памяти всплывают наши клятвы, и я понимаю, что не могу просить о разводе — они убьют меня. За кровь платят кровью и все такое прочее. О чем я только думала? Серьезно.
Наверное, я могу сбежать, уехать из города. Увезу с собой маму.
Я сижу на одном месте в течение двух часов, пока мои мышцы не восстают в знак протеста. Мама тихо похрапывает в моих объятиях, когда медленно перекладываю ее.
Встав, разминаю руки и спину, а затем направляюсь в ванную. Я брызгаю на лицо водой,
