плакал во сне, как делал бы ребенок, и сжимал в руках простыню.
Мне тоже приснился сон по мотивам той части перевода, над которой я работала сегодня днем. Это был сон о коронации и поцелуях тайком, сон о войсках и военных лагерях, сон о молодой девушке, которая пытается жить среди всего этого. Но плач Каллена пробудил меня, и теперь этот сон развеялся, словно утренний туман.
– Каллен, – прошептала я, легонько тряся его за плечо. – Каллен, проснись. Тебе снова снятся кошмары.
Он подрагивал, его голова вдруг повернулась на подушке, как будто кто-то дал ему пощечину, и он резко открыл глаза. Он моргал, глядя на меня в приглушенном свете моей комнаты. Он постепенно возвращался к реальности, тени в его глазах пропали, он выдохнул и притянул меня к себе.
Я провела ладонью вниз по его щеке, ощущая его жесткую челюсть под пальцами. Должно быть, уже было почти утро. Чтобы посмотреть на прикроватные часы, мне бы пришлось перекатиться, а я не хотела отворачиваться от него даже на секунду.
– Снова тот же сон? – спросила я.
– Да, все то же самое.
– Он больше не может причинить тебе вреда, – прошептала я.
Вот только он все еще делал ему больно, разве не так? Как же я могла помочь ему, что нужно было сделать, чтобы слова его отца больше не отравляли ему жизнь?
– Все, что он говорил, – это ложь, – добавила я.
Я перебралась к нему поближе, крепко прижала его к себе, ощущая быстрое биение его сердца. Через пару мгновений сердце стало биться медленнее, его тело расслабилось.
– Давай ты будешь жить со мной, Джесси, – сказал он тихо, прижавшись губами к моим волосам.
Я распахнула глаза и вскинула голову, чтобы посмотреть на него.
– Жить с тобой? В Лос-Анджелесе?
– Да.
От этих слов мне стало радостно, но меня тут же настигло беспокойство. Переехать в Лос-Анджелес, в котором вся жизнь будет похожа на ту сцену, что я застала в его номере наверху?
– Почему ты вдруг замолчала? – спросил он.
В его голосе было столько ранимости, что я поняла, как сложно, должно быть, ему было задавать эти вопросы. Он хотел сказать, что он изменится? Переменит весь свой образ жизни ради меня? Это ведь то, что я сама хотела, правда? Но почему тогда я не чувствовала себя уверенной? Потому что слова, которые он сказал мне вчера, все еще звучали у меня в голове. Боже, Джесси, если я и готов ради кого-то измениться, то только ради тебя. Я не хочу быть тем, кто я сейчас. Но это тот, кем я стал. И таким я должен оставаться. Если бы только он мог измениться…
– Просто… у меня ведь тут работа.
– Но она ведь временная. Я ведь правильно понял?
– Да. Но я надеялась, что после этого смогу получить постоянную позицию.
– Я понимаю, как сильно ты любишь свою работу. Но разве ты не можешь работать и в Лос-Анджелесе тоже? Разве там не найдется работы для переводчика?
Конечно, там могло найтись что-то по моему профилю, подумала я. Я бы могла быть преподавателем или, например, переводить книги… я вздохнула. Это просто было не совсем то, о чем я мечтала. Но, с другой стороны, Каллен был моей мечтой… Он был ею всегда.
– Я бы постоянно угощал тебя французским шоколадом, – прошептал он, наклоняясь ко мне и прикасаясь губами к моему лбу. Я чувствовала, что он улыбается, хотя улыбка тут же пропала. Его дыхание теплом ложилось на мою кожу. – Я слышу музыку, когда мы вместе.
– А что, если она снова остановится? Даже когда мы будем вместе? – спросила я.
Прошу тебя, Каллен, не пытайся заполучить меня только по этой причине. Люби меня, Каллен. Люби меня, и тогда я последую за тобой куда угодно.
– Я… Что ты имеешь в виду?
– Я хотела спросить, уйдешь ли ты от меня к другим женщинам, если я больше не смогу заставлять музыку звучать у тебя в голове?
Несколько мучительно долгих минут он сохранял молчание.
– Я ни разу не посмотрел в сторону других женщин с тех пор, как мы вместе, Джесси. Я даже ни разу о них не думал. Правда, ни разу.
Что ж, я бы не сказала, что это можно было счесть за однозначное «нет».
– Я знаю, – сказала я мягко.
Я почувствовала, как внутри у меня что-то сжимается, это была знакомая боль, все то же неприятное ощущение, что я испытывала каждый раз, как распахивалась дверь очередного гостиничного номера, каждый раз, как я слышала плач своей матери. О да, меня тоже преследовали призраки, мои собственные. Возможно, нерешительность Каллена объяснялась тем, что он не особенно-то и доверял себе самому, но как тогда я могла вверить ему свою судьбу – переехать на другой конец света, – если у него даже не получалось убедить меня в том, что он меня не предаст. Если он не доверял самому себе, то нужно было быть дураком, чтобы довериться ему, разве не так?
– Ты можешь переехать во Францию, – сказала я, не пытаясь скрыть надежду в своем голосе. – Ведь ты можешь писать музыку, находясь где угодно.
Он снова замолчал, и это продлилось какое-то время.
– Это не совсем так. Просто… я знаю Лос-Анджелес. Я знаю его улицы и магазины, я знаю, как добраться, куда мне надо, знаю, куда надо отправиться, если мне что-то нужно. Там у меня есть люди, которые читают за меня контракты, и рестораны, в которых я знаю, что можно заказать. Я работаю с дирижерами, которым знаком мой стиль – они свыклись с моими причудами и понимают, как работать с моими партитурами, знают, как должна звучать музыка, даже если в партитурах это напрямую не указано. Мне придется… мне придется начинать все сначала, столько всего – прямо с нуля. Я буду сильно зависеть от тебя, и мне придется взаимодействовать сразу с двумя языками, которые я не понимаю, а не с одним.
Там он ощущает себя в безопасности. Там ему не нужно бояться, что все поймут, что он безграмотный. Безопасность тоже, конечно, может стать своего рода тюрьмой. Стеной, за которой ты хочешь укрыться.
– Но ты ведь отлично справлялся во время нашего уик-энда, а ты ведь ни разу до этого не был в тех местах.
– Я справился потому, что мне помогал Ник.
– Ник… а он знает? – спросила я.
– Да.
Я сильно удивилась. У меня создалось впечатление, что он больше ни с кем не делился своей тайной
