и как делать. Так что, да, твои отец и дед были правы, тебе нужна скромная кавказская девушка, которую они сами тебе выберут. А я… я не готова сейчас выходить замуж. Мне всего двадцать два, и как бы я тебя ни любила, я… хочу насладиться своей молодостью и беспечностью; хочу сама выбирать, что мне носить. И да, я хочу мужского внимания. Ну, не в том смысле, что крутить шашни с каждым встречным-поперечным, а в том, что… я никогда не смогу предать человека, которого люблю всем сердцем, тем более изменить ему. Но и жить вот так я не смогу. Нам лучше закончить всё сейчас, пока не стало слишком поздно. Так что, я пойду соберу свои вещи.
Я всё сказала. Не понимала, почему Дамир ни разу не перебил меня? Стало быть, и он со всем согласен. Так чего тянуть? Сжимая кулаки, я шагнула вперёд, надеясь обойти Дамира и попасть в спальню. Но мой, или уже не совсем мой, джигит развернулся, преградив мне путь. Протянул руку и, перехватив поперёк талии, схватил, усадив себе на колени. Ладно, не очень-то я и сопротивлялась. Но приговорённый к казни может напоследок попировать, а? Наполнить лёгкие запахом мужского парфюма, согретого теплой кожей. Щекой прижалась к твердой груди, закрывая глаза и замирая от нежности, которую дарил мне неоднозначный, загадочный восточный мужчина. Он гладил мои волосы и молчал некоторое время.
— У меня было не мало, но и не так много женщин. С кем-то я пытался построить отношения, с кем-то приятно проводил время. Но только с тобой я узнал, что такое ревность. Дикое чувство, когда любого, кто посмел посмотреть на мою женщину хочется размазать по стенке. А эту самую женщину в лучшем случае запереть дома. Не думал, что я способен на такое, но с ума схожу, когда представляю, как другой мужчина оценивающим взглядом смотрит на эти ножки; как в его мозгу рождаются сальные, непристойные фантазии. Это моё. Ты моя.
— Это, наверное, должно льстить, но, если честно, немного пугает. Я сталкивалась с последствиями твоей ревности, не очень-то приятные ощущения.
— Да, прости. Тогда я… думал, что сумею переломить тебя и твой характер. Но ты вряд ли когда-нибудь подчинишься мне полностью. Место мужчины в доме, в семье… в этом различие наших культур.
— Видишь, — я подняла голову, — в этом вся проблема: я должна уступить тебе. А ты готов меняться? — Дамир молчал. — Не скажу, что мне приятно думать о тех женщинах, что крутятся возле тебя. И что мне по душе то, как они реагируют на твою внешность, все эти умилённые вздохи. Но я доверяю тебя.
— И я не подведу. Никогда…
— А если, — я перебила своего джигита, — если я попрошу тебя уволить сексапильную Вику, которая сидит с тобой на приёмах в «Астро»?
— Хорошо. Может обойдёмся без увольнения? Перевода к другому врачу будет достаточно? И в разные со мной смены?
— Что? — я не могла поверить своим ушам. — Ты, ты серьёзно? Вот так легко и просто согласишься?
— Если тебе это не нравится, если доставляет дискомфорт, то, да.
Ревность, возникшая на пустом месте, я это понимала, застила глаза:
— Подожди, у вас с ней?.. У вас что-то было? Ты поэтому так быстро согласился, да? Что ты смеёшься?
Подхватывая меня под попу, Дамир переместил нас на диван.
— Я не имею привычки гадить на рабочем месте. И вот теперь ты меня понимаешь?
— Понимаю, но всё равно… Я не буду кутаться в длинные бесформенные платья.
— Если я попрошу тебя делать это только в присутствии моей семьи? Давай для них исключим короткие юбки и шорты. Джинсы допускаются. Дед не в счёт. Видишь, я могу идти на уступки.
Я поверить не могла, что Дамир сейчас говорил серьёзно.
— Уступки? И ты, в присутствии моей семьи, готов запрятать свой кавказский темперамент куда поглубже и там его оставить? Без последствий для меня и моей задницы?
— В пределах разумного. Ты же не станешь меня провоцировать?
— Нет. Вот только, — наклонив голову к плечу, я усмехнулась, — это всё напоминает бородатый анекдот про хохлушку и грузина. Когда она должна была угадать его настроение по тому, на каком ухе у него кепка. И это не имело никакого значения, если у неё в руках оказывалась поварёшка, — я вздохнула, упираясь лбом в мужское плечо. — Мы слишком разные.
— Согласен, но это не повод отказываться от нас. Я тебе этого не позволю. Мы вместе, пташка, неважно, стоит печать в наших паспортах или ещё нет. И вот, — он приподнял задницу, залезая в карман джинсов. — Держи.
— Это что? Это ключи от… от вишенки? — мой голос взлетел на несколько октав, а глаза стали похожи на блюдца. — Зачем они мне?
— Я отдаю её тебе.
— Что? Но я, я же водить не умею.
— Научишься.
— А если я, если разобью её?
— Ты этого не сделаешь, — быстрый поцелуй запутался в моих волосах, — ты слишком любишь эту машину.
— Не понимаю, зачем ты так поступаешь?
Ответ меня удивил и рассмешил одновременно:
— Потому что всё моё — твоё. Но что моё, — широкие ладони стиснули мою задницу, — моё!
— Ты неисправим.
— И ещё, запомни, что бы женщина не надела на себя, бесформенное платье или вот такие шортики, мужчина захочет это снять. И снимет.
Надо ли говорить, что от этих слов по моему телу растеклось тепло? Я ластилась к Дамиру как кошка, рассчитывая на продолжение. Вот только оно не последовало.
— Думаю, сегодня нам лучше воздержаться от занятий любовью.
— Это ещё почему? — я смотрела на него во все глаза. — А как же примирительный секс?
Я выставляла себя полной дурочкой, такой похотливой сучкой, которой отказали в доступе к телу. И да, это было не просто обидно, это было унизительно.
— Нам стоит обдумать всё то, что мы сказали друг другу. А это лучше сделать на «трезвую» голову.
— Отлично, — я встала с колен Дамира, зажимая ключи от вишенки в кулаке. — Тогда я сегодня лягу в гостиной. И вообще не вижу ничего плохого в том, чтобы переночевать у мамы. Мне нужно личное пространство, а в твоей квартире его практически нет. Так что
