бы не совершила. Он любил ее. Точнее, отец думал, что это любовь, но в моем понимании это было буйное помешательство, застилавшее ему глаза. Оно же и привело отца в тюрьму, а меня, раздавленную и уничтоженную, вне себя от горя, – в интернат. Впрочем, не думай об этом. Я пишу все это не для того, чтобы вызвать жалость или твое сочувствие. Сочувствие мне нужно в самую последнюю очередь, тем более от тебя.
Дело в том, что моя мама каким-то образом знала: их история с отцом закончится именно так. Она чувствовала это и постоянно предостерегала: «держись подальше от тех мужчин, которые слишком пылко выражают свои чувства. Даже если сегодня они будут кричать о своей любви, в один прекрасный день они так же легко воспылают к тебе ненавистью».
Моя несчастная мама так любила отца… Даже предчувствуя трагедию, она была не в силах его бросить. До последнего надеялась и ждала, что в один прекрасный день он изменится. Мнила себя спасительницей. Она была доброй и наивной, но своим примером она показала единственной дочери, от каких именно мужчин следует держаться подальше.
Своим характером ты напоминаешь мне моего отца. Вот только наша с тобой история началась не с любви, а сразу же с ненависти. И что бы ты ни говорил, в чем бы ни клялся, я никогда тебе не поверю, потому что люди не меняются. Потому что я чувствую и по сей день: ты способен меня уничтожить. А потому не проси. Из этого тупика попросту не существует выхода, Эван. Я никогда не подпущу чудовище к себе. Никогда.
Глава 41
Люди-маятники
Сложив письмо, Эван так и остался лежать в пальто, не в силах шелохнуться. Откровение Эйприл парализовало его, и он никак не мог прийти в себя. Ее слова крутились в голове, словно бритва, они ранили и без того слабую надежду.
В этот момент Эван вдруг вспомнил своего горе-отца, он ведь тоже был чудовищем. Вернее, стал им после того, как его уволили. Окончательно спившись, он делал и без того отчаянную жизнь невыносимой, обвинял жену и сына во всех своих неудачах, сидя перед телевизором в прокуренной гостиной. Срывая злость, он распускал руки и не раз угрожал ножом в пьяном угаре. В такие моменты его невозможно было утихомирить, и Эван с матерью сбегали из дому. Сколько раз им приходилось ночевать где попало – не сосчитать. Слишком часто. Иногда пристанищем на ночь становился заброшенный сарай, иногда кузов брошенного пикапа, иногда беседка в центральном парке.
Ощущать себя настолько уязвимым и беспомощным – отвратное чувство. Оно вяжущим металлическим привкусом держалось на языке каждую секунду пребывания в проклятом Нью-Фолле. И только далеко за пределами города оно наконец уступало такому редкому ощущению свободы. И хотя в Эване были гены отца, он не станет таким. Ни за что не станет.
* * *
В выходные Беллстрид устроил для своих студентов грандиозный пикник в парке кампуса, установив там всевозможные палатки с едой, в том числе от местного клуба выпечки, и деревянные столы с лавками, за которыми можно было бы попробовать предложенные угощения. Погода стояла расчудесная, так что, избавившись от зимней громоздкой одежды, студенты накинули легкие куртки и отправились наслаждаться набирающей силу весной.
Эван и Уилл сидели за одним из деревянных столов, поедали горячие бургеры и обсуждали соревнование контрад, когда мимо прошла Джейн Эйприл Вуд с подругами. Все трое были одеты красиво и ярко, приковывая к себе взгляды окружающих.
– Слушай, Эван… Знаю, это не мое дело, – начал Уилл, наклонившись к другу, – но я давно заметил, как ты на нее смотришь.
– Я вовсе не…
– Да хватит уже, Эван! Может, я и идиот, но точно не дурак! – прервал его Уилл. – И если раньше я не вмешивался, потому что с ней мутил Тэхен, то сейчас не могу молчать. Я вижу, что с тобой происходит. И я правда волнуюсь за тебя.
Эван смотрел на друга и не находил в себе силы что-либо ответить. Все это время он был уверен, что Уилл даже не догадывается о его чувствах к Эйприл, но оказалось, что это было совсем не так. Уилл был куда проницательнее, чем он мог бы подумать. Теперь же Эвану потребовалось время, чтобы осознать это в полной мере и прийти в себя. Пока он молчал, Уилл решил быть откровенным до конца:
– На самом деле у меня то же с Софией. Всю осень и зиму я писал ей не переставая. Пытался всеми возможными силами доказать ей свою любовь, а она игнорировала все мои попытки. И вот сегодня, когда я решил оставить ей последнее сообщение, когда решил попрощаться и поставить жирную точку, она вдруг ответила.
– Что же ты ей такое написал? – спросил Эван, подавшись вперед.
– Что если мы завтра оба придем в центральный парк Маунтен-Хилла на площадь с часами, значит, хотим попробовать все сначала. Ну а если нет… Сам понимаешь. Прости-прощай.
– И что она ответила?
Уилл громко фыркнул:
– Что ничего не обещает. Знаю, звучит не очень… Но она хотя бы ответила.
– Причем не отказом.
– Вот именно, Эван! Вот именно! Если я что-то и понял за все это время, так это то, что нельзя сдаваться. – Голос Уилла дрожал от чувств. – Нельзя упускать человека, который заставляет твое сердце колотиться как бешеное. Ни в коем случае нельзя! Выражай свои чувства как можешь! Главное – вырази, несмотря ни на что. Несмотря на страхи, чужое мнение или обстоятельства. – Уилл положил свою ладонь поверх ладони Эвана и крепко сжал ее. – Будь искренен, – сказал он, глядя ему прямо в глаза. – Пожалуйста, Эван, найди в себе силы быть искренним.
* * *
Конец марта выдался изматывающим. Нужно было успеть все: по керамике срочно завершить стилизованный сервиз, поскольку «гончарная не может ждать вечно и там все строго под запись»; по живописи довести до ума очередной натюрморт, на этот раз со сложным кружевом; по фотографии сделать серию снимков с закатным солнцем, и, понятное дело, они должны были быть оригинальными… Преподаватель графики Ноа Роджерс запросил не менее двадцати работ с гипсовыми фигурами, а Миранда Брикман ожидала как можно скорее получить очередное длиннющее сочинение по византийскому искусству и его позднеантичных корнях. И это не говоря уже о работе над годовым проектом.
Один лишь профессор Верзяк был снисходителен к несчастным студентам. Он прекрасно понимал: с таким настроем творческое письмо получится не очень творческим. И чтобы хоть как-то помочь, он перестал
