него так сильно, что меня тошнит от этого. И я знаю, что ты, должно быть, чувствовала, когда вы расстались, потому, что именно это я сейчас и чувствую. Как будто все остальное больше не имеет значения.
Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки, произнести эти слова оказалось сложнее, чем я ожидала. Потому что это правда, и она останется правдой навсегда. Я смогу прийти в себя, в основном, но без него мне всегда будет не хватать какой-то части меня.
— Он делает меня счастливой, — наконец продолжаю я, — так, как не делал никто после Роба. Но я не хочу потерять тебя в процессе.
Она прижимает кончики пальцев к закрытым векам, словно предсказывая будущее или снимая головную боль.
— Ты не можешь меня потерять, идиотка. Я твоя сестра.
У меня сжимается горло, и я закрываю лицо руками и начинаю плакать. До этого момента я даже не представляла, как боюсь рассказать ей, как боюсь, что это все разрушит. И мне следовало знать. Ведь Марен никогда не держала на меня зла. Она ставила меня выше себя снова и снова, и делает это даже сейчас.
Через секунду диван прогибается, и она садится рядом со мной.
— Кит, то, что чувствовала я, и то, что чувствуешь ты, — это яблоки и апельсины, — говорит она, крепко сжимая руки. — Я была влюблена в него, конечно, хотя бы отчасти, потому что он был первым парнем, с которым я встречалась и который хотел меня меньше, чем я его. Но я никогда не чувствовала, что все остальное не имеет значения. Множество вещей имело для меня значение, когда мы с Миллером расстались, и через пять дней я уже встречалась с другим. Миллер был как моя влюбленность в Генри Кавилла. Я могу представить Генри Кавилла идеальным мужем, потому что я не замужем за ним. И потому что я не знаю его по-настоящему. Тем летом Миллер постоянно был рядом, но я все равно так и не узнала, кто он такой. Я помню, как удивлялась, почему, черт возьми, он, кажется, выглядел счастливее, общаясь с моей младшей сестрой, чем со мной.
Это заставляет меня плакать еще сильнее. Отчасти потому, что я чувствую себя так, будто отняла у нее что-то, отчасти потому, что она такая замечательная, а я планирую испортить ей жизнь.
Она обнимает меня за плечи.
— Не могу поверить, что ты только что увела моего парня, а я тебя утешаю. Быть старшей — полный отстой.
Я смеюсь и плачу одновременно. Она улыбается, но по ее лицу тоже текут слезы. Этот переходный период будет для нее нелегким, и мне бы не хотелось усугублять ее боль, потому что я знаю, что она несчастлива с Харви, и я не думаю, что она собирается остаться с ним, но мне действительно нужно принять это решение самой.
— Мне так жаль, Марен. Мне очень, очень жаль.
— Котеночек, — воркует она. — У тебя была очень дерьмовая пара лет. Если ты нашла кого-то, кто делает тебя счастливой, я не стану просить тебя отказаться от него. Хотя будет очень странно, если это продлится долго. Я имею в виду, подумай об этом. На ужине в День благодарения мама будет единственной женщиной в семье, которая не спала с ним.
Я икаю от смеха.
— Она прошла через этот дикий период после мужа номер четыре. Я бы не стала этого исключать.
Она наконец отпускает меня и сворачивается калачиком на другом конце дивана.
— Что Миллер думает по этому поводу? Полагаю, ты бы не стала рассказывать мне об этом, если бы он не чувствовал того же самого.
— Я не говорила с ним об этом с тех пор, как все закончилось, — шепчу я, чувствуя, как учащается мой пульс. — Прошло две недели, и я надеюсь, что его чувства не изменились, но сначала я хотела поговорить с тобой. И развеять пепел.
Ее глаза расширяются, и она садится прямо.
— Ты это сделала? Развеяла пепел?
Я киваю.
— Пришло время.
— Вау, — шепчет она. — Я думала, ты никогда не сделаешь этого. Что заставило тебя принять решение?
— Я люблю Миллера. Я готова двигаться дальше.
Она наклоняется и целует меня в макушку.
— Значит, все серьезно. И как бы мне ни хотелось заставить тебя остаться и помочь мне с уборкой, мне, наверное, нужно хорошенько поплакать, а тебе, похоже, нужно поговорить с Миллером.
— Я не хочу, чтобы ты плакала.
Она улыбается.
— Ты явно не представляешь, как это жалко — быть замужем за Харви. Я и так плачу каждый день.
Я бросаю взгляд на каминную полку, где раньше стояло несколько фотографий с ее свадьбы, а теперь только фотографии ее собак.
— Нам стоит поработать над этим.
— Позже, — говорит она. — Сейчас тебе нужно кое с кем встретиться. Но Кит?
Я жду, что она скажет мне что-то значимое… «не причиняй ему боль», возможно, или «убедись, что это то, чего ты хочешь».
Но нет, это Марен.
— Возьми мою помаду. Umbrellas in Paris, она моем туалетном столике и будет потрясающе смотреться с этими туфлями.
Я обнимаю ее.
— Это моя помада, сучка.
Она смеется.
— Ты увела моего бывшего. Будем считать, что мы в расчете.
Глава 29
Миллер
Я уехал из Хэмптона десять лет назад, потому что был вынужден.
Мы с Марен были несчастливы, на грани, притворялись. Я не знал, как объяснить, что не вижу с ней будущего, но, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось.
Я и сам этого не понимал.
Мы были там на ее дне рождения, и единственным светлым пятном за всю неделю была Кит.
Она была так похожа на Марен, но все чаще я не находил между ними никакого сходства. Марен была милой, а Кит — сложной. Глаза Марен улыбались, а глаза Кит вспыхивали. Марен была приятной, а в глазах Кит была какая-то дерзость, которая словно говорила — рискни.
Она подкалывала меня на каждом шагу: высмеивала мои плавки, называла меня халявщиком, спрашивала, планирую ли я по окончании юридической школы посвятить себя защите богатых придурков или могу рассмотреть возможность защиты и других состоятельных людей. В свою очередь, я высмеивал ее музыкальный вкус, ее дурной характер, ее пристрастие к сладкому, ее амбиции.
Я
