Ты не имеешь права даже просить о...
— Он изнасиловал меня, — сквозь зубы выдавливаю я, и щёки пылают. — Я только вернулась с вечеринки. Была в своей комнате, дверь закрыта, переодевалась, когда мой пьяный отчим ворвался ко мне, блять. Ты его разозлила, и он решил тебя наказать. Хотел трахнуть твою дочь, чтобы ты почувствовала себя униженной. Он кончал в меня снова и снова, пока ты спала через стенку, думая, что он отрубился на диване. — Хлопаю по подушке. — Вся задница у меня была в синяках. Конечно, ты их не видела, но синяки на шее? Ты сделала вид, что не заметила.
— Звучит как больная фантазия, — фыркает она.
О Боже. Сжимая кулаки, наклоняюсь вперёд, и гнев охватывает всё моё тело.
— Знаешь, были дни, когда я жалела, что принимаю таблетки. Если бы не они, он бы меня точно оплодотворил. Тогда бы ты узнала, что я говорю правду. Твоя ненависть ко мне помешала тебе увидеть, что я была жертвой. Мне нужна была мама, а ты превратила меня в злодейку. Мне было стыдно говорить с кем-либо, просить о помощи. Как я могла, если моя собственная мать не верила мне? Как я могла ожидать поддержки от кого-то после того, что ты сделала?
Слова вырываются из меня сплошным потоком. Боль, которую я так долго носила в себе, растекается, как лава после извержения вулкана. Разрушительная сила питает моё раздражение, и ярость исходит от меня, обжигая кожу.
— Почему ты так меня ненавидишь? — спрашиваю я. — Ты презирала меня задолго до того, как узнала о Кевине. Даже когда я была маленькой, когда так старалась быть идеальной дочерью, делала всё, что ты хотела. Почему?
Приподняв бровь, она скалиться.
— Потому что я никогда тебя не хотела.
Как нож в грудь — острая боль пронзает меня. Именно это я и предполагала, хотя от этого не легче.
— У меня была счастливая жизнь. Брак, полный страсти. Идеальное тело. И по какой-то глупой причине твоего отца этого было недостаточно. Он умолял меня завести ребёнка. Потому что «без детского смеха дом — не дом». Какая же это, блять, шутка.
— Почему ты согласилась? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь сохранить ровный, нейтральный тон. Я никогда не покажу ей свою боль. Больше нет.
— Потому что любила его. Очень. Он был тем самым. Джентельмен, добрый и любящий. С ним я чувствовала себя в безопасности. Цельной. — Тень грусти омрачает её черты. — Я никогда не видела её такой. Но, с другой стороны, она никогда не говорила со мной об отце. — Так что я сдалась. И какое-то время даже была счастлива. Обманывала себя, думая, что тоже этого хочу. Что наш ребёнок сблизит нас. Что ты свяжешь нас навсегда. На самом деле ты только отдалила нас.
Капля пота скатывается по спине, а в груди ноет, будто сердце распухает от боли.
— Почему?
— Потому что он любил тебя больше, чем меня. — Мать пожимает плечами. — Ты стала центром его вселенной. Он уделял тебе всё своё внимание. Если ты хныкала ночью, он вставал и укачивал тебя, пока ты не засыпала. Ты заняла моё место, и я не могла тебя простить. — Её глаза наполняются слезами, но она смахивает их. — А потом он, блять, умер! Разбился на мотоцикле, оставив меня одну с тобой, монстром, укравшим мужчину, которого я любила. Его не стало, а мне вынесли приговор — заботиться о ребёнке, которого я даже не хотела. Я ненавидела тебя с того момента, как увидела, как он на тебя смотрит, как заботится о тебе. Ты проклятие, Изабелла.
Кивнув, собираюсь с мыслями. Такое редко, но бывает. Матери испытывают ревность к своим детям из-за их связи с отцами. Обычно со временем это проходит; мой отец умер до того, как это случилось, до того, как у неё появился шанс увидеть, что я не разрывала их, а связывала навсегда. Она могла бы полюбить меня. Может, со временем так и произошло бы, но эта возможность умерла вместе с отцом, и вместо этого я стала символом всего, что она ненавидела. Всего, чего она никогда не хотела.
— Мы могли бы поддерживать друг друга. Могли бы справляться с ударами судьбы вместе, бок о бок. Я могла бы дать тебе ту любовь, которой ты жаждала после смерти папы. Могла бы заполнить пустоту в твоём сердце, — шепчу, не отрывая от неё взгляда. — Вместо этого ты оттолкнула меня и позаботилась о том, чтобы я никогда не чувствовала себя любимой. По крайней мере, тобой.
Я получила то, за чем пришла. Душа ноет, запятнанная её правдой, искалеченная годами её насилия, и сдержать слёзы трудно. Но в то же время я чувствую облегчение. Это не моя вина. Я не была ужасным ребёнком. Её собственные ожидания сделали её такой. Её эгоизм, высокомерие и желание быть самой важной в жизни моего отца не позволили ей полюбить собственную дочь. И эта ненависть сильнее обычной. Она хочет, чтобы я исчезла навсегда... и пришло время исполнить её желание.
Встаю и встречаю её взгляд. Физической стены между нами нет, но она будто есть. Огромная, ледяная, сложенная из её невежества, усиленная эгоизмом и злобой. Она больше меня и её, больше нас, и впервые в жизни я благодарна за неё.
— Мне жаль, что ты не смогла увидеть, как сильно мы нуждались друг в друге. Мне жаль, что ты считаешь меня проклятием. Мне жаль, что ты не нашла в своём сердце ни капли любви ко мне. Так долго я надеялась, что ты заметишь меня, может, полюбишь. — Делаю шаг вперёд, нависая над ней. — Но больше я не буду тебе мешать. Мне не нужен этот дом и ничего от тебя. Мне нужно, чтобы ты оставила меня в покое. Как только я уйду, заблокирую твой номер. Это лучшее для нас обеих. Прощай, мама.
Иду к входной двери в полной тишине. Мать не произносит ни слова, даже не шевелится. Так даже лучше. Выхожу на улицу и позволяю солнечному теплу утешить меня. Это эпилог трагической истории взросления, которую я больше никогда не перечитаю. Хватит.
Сажусь в машину и смотрю прямо перед собой. Молча, Ксандер заводит двигатель, берёт мою руку и трогается с места, не отрывая глаз от дороги. Но когда он останавливается на первом же красном свете, я срываюсь. Слёзы застилают глаза, а тело дрожит. Я чувствую себя разбитой, опустошённой.
— Что я могу для тебя сделать? — спрашивает он мягко. — Скажи, пожалуйста. Детка...
— Мне...просто нужен
