— Разве главным не было бы ее счастье? — добавляю я так небрежно, как только могу. — Неважно, с кем она? Даже если это Саймон, — лицо Саймона встретится с моим кулаком, если он еще раз попытается прикоснуться к ней без ее согласия.
Картер смотрит в окно.
— Она не заинтересована в отношениях, так что этот разговор бессмыслен.
У меня покалывает затылок.
— Что?
— Она не готова, — его глаза встречаются с моими, без слов передавая, что он имеет в виду. Но я также думаю, что он ошибается.
— Может быть, теперь готова.
— Нет.
— Это она так сказала? — спрашивает Эммет. — Или ты предполагаешь? Иногда сестры предпочитают не рассказывать своим чрезмерно опекающим братьям о своей сексуальной жизни.
— Я ничего не предполагаю. Она сказала это всего пару дней назад, когда мы были у Хэнка. Он спросил ее, когда она будет готова впустить кого-нибудь, и она сказала, что прямо сейчас ей не хочется связывать себя обязательствами с чем-либо или кем-либо. Не хотела быть связанной и не видела причин что-либо менять, когда она и так счастлива. Мы не лжем друг другу.
Жаркие взгляды Адама и Джексон обжигают мне лицо. Оба выражают сочувствие, но мне оно не нужно. Я прав насчет Дженни.
Это то, что я говорю себе в течение следующих четырех часов, но с каждой милей, которую мы пролетаем ближе к Ванкуверу, я становлюсь все более неуверенным, и мне неприятно, что в одно и то же утро я перешел от уверенности к сомнениям. Мы теряем Wi-Fi на полпути полета, так что даже если бы Дженни не была занята с Саймоном, я все равно не смог бы получить ответ.
Адам хлопает меня по плечу, когда я иду через парковку, опустив голову, ожидая возобновления обслуживания и уткнувшись лицом в телефон.
— Пусть то, что сказал Картер, тебя не беспокоит. Просто поговори с ней. Я уверен, что вы оба на одной волне.
— Верно, — я киваю. — Да, я уверен, что так и есть.
Включив зажигание и обогрев, я жду, пока мой телефон подключится к машине, постукивая пальцами по рулю с подогревом. Когда он, наконец, подключается, он жужжит и позвякивает, снова и снова, и между моими плечами сжимается узел от ожидающих меня уведомлений.
Восемь пропущенных звонков и двенадцать сообщений. Все от моих сестер.
Я нажимаю на самый последний звонок, тихое сопение Габби быстро наполняет мою машину, страх в ее хриплом и дрожащем голосе вызывает у меня желание немедленно запрыгнуть обратно в самолет.
— Гаррет, — хнычет она. — Мне страшно. Я хочу, чтобы ты вернулся домой.
— Что случилось, Гэбс?
— Мама и папа поссорились.
— Ссора? Все в порядке?
— Они кричали, и Алекса заставила меня и Стефи зайти к ней в комнату.
— Все в порядке? — я повторяю.
— Я не знаю, Гаррет! — ее рыдания пронзают воздух, и мое сердце сжимается в груди.
— Где Алекса? Дай мне поговорить с ней.
Я сжимаю переносицу, пока жду. Мои родители часто ссорились, когда я был ребенком, но причиной всегда было пьянство моего отца. С тех пор, как появились девочки, а мой отец был трезв, все изменилось. Я не могу притворяться, что знаю все, что происходит, когда я вне дома, но каждый раз, когда я приезжаю, они — счастливая семья, и я чувствую себя немного брошенным на произвол судьбы.
— Гаррет?
— Лекс. Что происходит?
— Ты можешь вернуться домой? Пожалуйста?
— Я не могу вернуться домой. Не прямо сейчас. Ты это знаешь.
— Хоккей для тебя всегда важнее, чем мы! — голос Алексы дрожит при каждом прерывистом вдохе, это верный признак того, что она пытается не плакать, едва держась на ногах.
— Алекса, — мягко уговариваю я. — Ты сейчас расстроена и перегружена; я это слышу. Я связан контрактом со своей работой. Это значит, что я не могу запрыгнуть в самолет и улететь домой, когда захочу. Но это не значит, что я тебя не люблю или что ты для меня не важна. Я действительно люблю вас, и вы, ребята, — самое важное в моей жизни.
— Это неправда. Если бы это было так, ты бы никогда не покидал нас.
— Лекс…
— Нет! Тебя никогда нет рядом, когда ты нам нужен! Я… Я… — плотину прорывает, и сквозь рыдания Алексы я все еще слышу, как она выдавливает из себя следующие слова, прежде чем повесить трубку. — Я ненавижу тебя!
— Ради всего святого, — я провожу рукой по лицу, затем по груди, прямо там, где чертовски больно. Я нажимаю на мамин контакт, и звонок соединяется после первого гудка. — Мама? Что происходит? Девочки расстроены, и они сказали, что вы с папой поссорились.
— Гаррет, — тихо плачет мама. — Он ушел.
— Ушел? Что ты имеешь в виду, он ушел?
— Мы поссорились, и он просто… он… ушел.
Мой мозг лихорадочно пытается осмыслить ее слова, но прежде чем я успеваю это сделать, она добавляет шепотом: «Он взял с собой бутылку виски».
* * *
Расхаживая по гостиной, я снова и снова набираю номер моего отца, каждый раз надеясь на другой результат. Всегда одно и то же: прямиком на голосовую почту. Я оставляю одно сообщение каждый раз, пока оно не сообщает мне, что его почтовый ящик заполнен.
Я пытаюсь поговорить с единственным человеком, с которым хочу поговорить. Она всегда была той, кто нуждался во мне, но прямо сейчас, я думаю, она нужна мне. Уговорить меня, сказать, что у моего отца не будет рецидива, что он сильнее этого, что он не собирается заставлять моих сестер проходить через то же, через что заставил пройти меня, что он не собирается снова тащить мою маму — и себя — через все это.
Вот только она не может давать таких обещаний. Ни один из этих вариантов не зависит от нее, и единственный человек, который может решить, как все закончится, — это мой отец.
Мне просто нужно, чтобы она была рядом, чтобы ее рука была в моей, чтобы помнить, что хорошие вещи случаются, что не обязательно всегда будет гребаный дождь, когда у тебя так ярко светит солнце.
Но телефон Дженни тоже сразу переключается на голосовую почту.
ГЛАВА 31
ОСТАНЬСЯ
— Да, черт возьми!
Саймон хлопает в мои ладоши обеими руками, и я не могу перестать улыбаться, меня охватывает эйфория.
— Это было чертовски круто, — хрипло произносит он, кладя руки на талию и переводя дыхание.
— Мы, блять, справились! — мне так хорошо от этого, что я не могу удержаться и обвиваю руками его шею, крепко обнимая. Он поднимает меня в воздух, кружит.
— Я чувствую любовь, — восклицает Михаил, сцепив руки под подбородком. — Это захватывает дух и внушает благоговейный трепет, и вы двое станете хитом шоу.
Боже, я надеюсь на это. Я невероятно измотана, балансирую на грани безумия. Каждый дюйм моего тела болит от безостановочных репетиций, мой мозг разрушен из-за недостатка сна. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, готова выложиться на сцене по полной, а затем ненадолго оставить все как есть, взять заслуженный перерыв, прежде чем мы на всех парах приступим к постановке хореографии для нашего выступления в конце года.
— Мы всегда были хитом шоу, — говорит Саймон. — Думаю, невозможно не быть хитом, когда рядом со мной эта красивая женщина, — он подмигивает, тыча меня пальцем в талию. — Мне повезло быть твоим партнером.
— Ты чертовски прав, — конечно, я думала об этом, но это говорит Михаил. — Я не могу дождаться того дня, когда заплачу, чтобы увидеть тебя на Бродвее, Дженни.
Фу, звучит устрашающе. Нравится ли мне быть в центре внимания? Очевидно; позволь мне блистать, детка. Бродвей связан с публичностью, слишком долгим пребыванием на позиции «все включено», чего я бы предпочла избежать.
Михаил продолжает болтать о том, какие мы фантастические ребята, и мне особенно приятно, когда он замечает, что поцелуй, который он предложил несколько месяцев назад, не нужен между нашей химией и талантом. Он отправляет нас домой отдыхать, а мы с Саймоном сначала отправляемся в сауну, чтобы немного попариться. Удивительно, как быстро начинают распускаться узлы, но к тому времени, как я вытираюсь полотенцем после душа, я едва могу держать глаза открытыми. Я боюсь, что свернусь калачиком на коленях Гаррета и засну, когда все, чего я хочу, — это поговорить с ним.
