себя. А сам едва не поцеловал эту самую сотрудницу в сыром переулке — слишком явственно ощущая, как бешено бьётся её сердце. И думая вовсе не о работе. Ещё чуть-чуть — и это точно бы случилось. Не понимаю, что тогда на меня нашло.
Такого больше не должно повториться.
И вдруг до тошноты захотелось услышать голос Ледяного цветка. Настоящий. Не холодные буквы на экране, а живой, тёплый тембр. Когда-нибудь это обязательно случится.
Я открыл наш чат и написал:
Одиссей:
Не спишь?
Ответ пришёл почти сразу, будто она держала телефон наготове.
Ледяной цветок:
Нет. Не могу уснуть. Мысли всякие.
Одиссей:
Какие?
Ледяной цветок:
О работе. О людях. О том, как иногда один человек может перевернуть всё с ног на голову.
Одиссей:
У нас похожие проблемы.
Ледяной цветок:
Твой «монстр» с работы снова достал?
Я усмехнулся и посмотрел на тёмное окно, где отражалось моё собственное усталое лицо.
Одиссей:
Сказать, что достал, — ничего не сказать. Порой кажется, мы говорим на разных языках.
Я набрал эти слова, на миг замер, сомневаясь, стоит ли отправлять. Но всё же нажал «Отправить».
Ледяной цветок:
Ужасно, когда не дают спокойно работать. Это убивает нервную систему.
Точно в цель. Как всегда.
Одиссей:
А ты почему не спишь?
Ледяной цветок:
Не могу. Мозг работает на повышенных оборотах. Кстати, ты так и не рассказал, что за краски используешь в своём секретном проекте. Отвлеки меня.
Я улыбнулся. Вот она — вся её сущность. Даже на грани изнеможения она искала красоту.
Я перевёл взгляд на палитру оттенков, которую недавно сам же ей отправил.
Одиссей:
«Аметистовая ночь». С добавлением ультрамарина для глубины. И капелька серебра. Чтобы искрилось.
Ледяной цветок:
Звучит волшебно. Хотела бы я увидеть это вживую.
Одиссей:
Только скажи…
Ледяной цветок:
Я подумаю. А сейчас — спокойной ночи.
Одиссей:
Спокойной ночи, Ледяной цветок. Сладких снов.
Я отложил телефон и снова посмотрел в чёрное окно.
Кто бы мог подумать, что я способен чувствовать такую близость и тепло к женщине, которую никогда не видел.
Глава 7
Сообщение пришло глубокой ночью, когда я уже почти провалилась в сон. Резкий звук вибрации вырвал меня из сладкого забытья. Нащупав на тумбочке холодный корпус телефона, я вслепую разблокировала экран.
Свет ударил в глаза. Всего одна строка:
Кирилл Грачёв:
Завтра к 7:00 в офисе.
Я застыла, уставившись на эти слова. Ни «здравствуйте», ни «пожалуйста», ни даже намёка на объяснение. Просто сухой приказ.
Телефон упал на кровать. Семь утра. В воскресенье. Это пытка. Перед внутренним взором тут же возник его образ: холодные глаза, непроницаемое лицо и едва заметная усмешка в уголках губ. Казалось, он наверняка знал, что я только-только заснула. Чувствовал это каким-то садистским чутьём.
Сон мигом испарился. Я ворочалась с боку на бок, мысленно возвращаясь к нашим последним встречам. Переулок. Лестница. Его пальцы, скользнувшие к моей коже. Слова, сказанные в сердцах. Что теперь? Уволить меня хочет? Или просто в очередной раз доказать, кто из нас сильнее?
Утром я залпом выпила двойной эспрессо, почти не различая вкуса. Надела свой самый безразличный рабочий комплект — чёрные брюки и простую белую блузку, стянув волосы в тугой пучок. Броня. Мне нужно было чувствовать, что я защищена.
Офис «Пульса» в воскресенье казался безлюдным и чужим. Длинные коридоры глушили шаги, панорамные окна впускали призрачный свет питерского утра. Воздух пах стерильной тишиной и одиночеством.
Дверь в кабинет Грачёва была приоткрыта. Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Кирилл Грачёв стоял у окна спиной ко мне. Пиджака не было, только тёмные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. В его позе сквозила усталость, непривычная для этого всегда собранного человека. На столе дымилась чашка чёрного кофе.
— Я здесь, — тихо сказала я, остановившись у порога.
Он медленно повернулся. Лицо бледное, под глазами тёмные тени, но взгляд — всё тот же: пронзительный, цепкий.
— Соболевская. Ровно в семь. Я впечатлён, — произнёс он.
— Вы сказали к семи. Я здесь, — ответила я, пожав плечами. — Так в чём дело?
Он молча подошёл к столу, взял планшет и протянул мне. На экране мелькнули макеты баннеров, над которыми я последние дни билась до изнеможения. Честно говоря, меня от них уже мутило.
— Мне не нравится, — сказал он ровно. — Всё. От концепции до исполнения.
Я сглотнула.
— Недавно вы утверждали, что всё в порядке.
— Тогда я ошибался, — отрезал он и сделал глоток кофе. — А сейчас — нет. Нужно переделать. С нуля.
Я едва не рассмеялась — от отчаяния. Это уже было не замечание, а чистый абсурд.
— Вы издеваетесь? Это… бессмыслица!
Он поставил чашку на стол. Взгляд сузился, стал колючим.
— Я не плачу вам за то, чтобы вы делали «нормально» или «в порядке». Я плачу за гениальность. А её здесь нет.
— Может, вам просто нравится мучить меня? — сорвалось с губ. — Нравится чувствовать себя богом, который в любой момент может разрушить всё? Это из-за той книги? Из-за того, что я тогда вас сделала?
Он сделал шаг навстречу. Потом ещё. Злость сдавила грудь, дыхание стало резким.
— Это из-за того, что ты должна всё переделать, Виктория, — произнёс он тихо. — Только и всего. Хватит прятаться за безопасными решениями.
— Что бы я ни сделала — вам всё равно не понравится.
Он был уже совсем близко. Я уловила горьковатый запах кофе, смешанный с его одеколоном. Рассмотрела мелкие морщинки у глаз, следы усталости на безупречном лице.
— Попробуй проявить себя, — сказал он низко.
— Вы ничего обо мне не знаете, — прошептала я, но уверенность из голоса уже ушла.
— Я знаю, — он поднял руку, и я невольно замерла. Но пальцы коснулись лишь края стола. — Я знаю, что та девушка, которая боролась за книгу, не исчезла. Она просто спряталась.
Его взгляд скользнул к моим губам. Сердце забилось где-то в горле — громко, бешено. Всё во мне кричало: отступи, уйди, разорви эту тягучую близость. Но я не могла сдвинуться с места.
Грачёв наклонился ближе. Дыхание коснулось моей кожи — тёплое, неровное, пугающе близкое.
— И мне интересно, — прошептал он, — что же нужно сделать, чтобы она вернулась.
И прежде чем я успела осознать, что происходит, сказать хоть слово или оттолкнуть, его губы коснулись моих.
Шок от горячего прикосновения обжёг меня мгновенно. Я не ответила. Но и не отстранилась. К стыду, должна признать: мне понравилось. От этого шок лишь усилился.
Грачёв первым отстранился. Пространство между нами наполнилось звенящей, оглушительной тишиной. Серые глаза
