гирлянды из остролиста и еловых веток! – говорит она, как всегда. Каждый год. И мы принимаемся за работу. Я расставляю по полкам коробки с уже собранными вещами, а Мэгги снимает с полок коробки с фигурками Санта-Клауса и усыпанными блестками пенопластовыми шарами, которые она обычно развешивает на потолочных балках в гостиной. Есть еще и надувные сани с оленями в натуральную величину, которых Хендрикс поставит на крышу.
Рождество в Нью-Гемпшире начинается рано.
– Миски лучше поставить повыше. Ага, вот и венки! И коллекция снеговиков. Мне всегда нравится, когда появляются снеговики.
А потом Мэгги вдруг говорит:
– Хорошо, что вы с Джадом решили быть вместе. По-моему, будущее замужество тебе очень идет. Ты даже выглядишь… по-другому.
– Как по-другому?
– Не знаю. – Она выпрямляется и внимательно смотрит на меня. – Мне кажется, ты влюблена.
Я отвожу взгляд.
– Правда? Наверное, да.
Я сосредоточенно роюсь в пакете с разноцветными ленточками. Мэгги хранит все ленточки, попадающие к ней в дом.
В Чарлстоне я целовалась с мужчиной. Со своим коллегой. Что ты скажешь об этом, Мэгги? Или ты именно об этом и говоришь?
– Забавно, как все меняется между людьми после стольких лет рядом, да? – Она на миг умолкает. – Меня послушать, так я прямо эксперт в этом деле. Но знаешь что? Просто приятно, что хоть у кого-то случается что-то хорошее. После всего, что у нас было с твоим отцом… – Она принимается вытирать рукавом пыль на полке. Потом издает тихий смешок. – Скажу тебе одну вещь, совершенно безумную. Я никогда тебе этого не говорила, но иногда у меня возникают фантазии, что я – твоя настоящая мать. Что я должна была быть настоящей. Понимаешь, о чем я?
Я отодвигаю в сторонку пакет с лентами.
– Ты имеешь в виду, что, возможно, произошла путаница в документах?
– Да, именно! Если бы все получилось, как было задумано, мы с Робертом поженились бы сразу, и тогда у меня, может быть, были бы свои дети. Ты была бы моим ребенком. – Она смеется. – И все было бы по-другому. – Мэгги выпрямляется, убирает упавшую на лицо прядь волос, выбившуюся из пучка, и чуть ли не робко глядит на меня. – Ну вот так. Просто мне иногда вдруг приходят такие мысли. Наверное, мне надо было бы быть чуточку безответственной. Если бы я забеременела до того, как он поехал в Вудсток… ну он бы и не поехал.
– Конечно, – отвечаю я, проглотив вставший в горле комок.
– Я однажды случайно подслушала, как Хендрикс сказал, что есть как бы команда Мэгги, и есть команда Тенадж. – Она опять выпрямляется, держась за поясницу. – Но если бы я была вашей мамой, то и не было бы никаких двух команд. Моя команда была бы единственной.
Мне становится стыдно.
– Ты нас прости, – прошу я. – С нами, наверное, было трудно.
Она пожимает плечами.
– Это в принципе трудно – быть мачехой. Ты себя видишь спасительницей, ты уверена, что не станешь злой мачехой из сказки, потому что ты не такая и хочешь только добра. А потом вдруг ловишь себя на том, что орешь благим матом, и на тебя смотрят с ненавистью и страхом, и ты понимаешь, не можешь позволить себе ошибиться – ни в чем. Ты ненастоящая мама, и никто не дает тебе права на ошибку.
– Ох, Мэгги. Ты и правда старалась. А мы были слишком жестокими. Я была слишком жестокой.
– Да, – отвечает она с хриплым коротким смешком. – Так и было. Впрочем, я тоже была далеко не подарок. Но теперь все иначе. Мы вместе. Мы все пережили и справились. И что самое смешное… я сумела преодолеть свою злость и обиду. Мне досталась вся самая трудная работа по воспитанию детей, а она беспечно порхала по жизни и была идеальной, потому что ее не было рядом. Так что… прогресс налицо. Это я наблюдала за вашим взрослением, сидя в первом ряду. А она все упустила.
– Да, так и есть, – с грустью в голосе произношу я.
Я смотрю на нее и действительно вижу ее настоящую, прямо передо мной. На ее лице застыла боль, во взгляде – печаль. На ней мешковатые синие джинсы, которые ей чуть-чуть коротки, старые заношенные кроссовки и серая кофта. Она выглядит очень уставшей. Вообще все на этом чердаке внезапно кажется грустным, уставшим и зыбким, словно все это может исчезнуть в любую минуту, – и мое сердце щемит от внезапно нахлынувшей нежности.
– А потом настал день, когда она тоже тебя подвела. Когда ты сбежала в Вудсток. В кои-то веки тебя подвела она, а не я. У меня было чувство, что именно в этот день ты стала по-настоящему моей дочерью. – Мэгги тихонько смеется.
Я молчу, но кровь оглушительно стучит в висках.
– Ты до сих пор с ней не общаешься, да? После того, что она сотворила?
Глядя в сторону, я отвечаю не сразу:
– Ну…
Я чувствую, как она переминается с ноги на ногу. Мое молчание само по себе было ответом, который неприятно ее поразил.
– Ясно. – Она открывает очередную коробку, ей явно неловко. – Ну, что ж… Я думала, после всего, что случилось, ты…
Я перебиваю:
– Ты же ее знаешь. Время от времени она появляется, как чертик из табакерки. Нежданно-негаданно. Иногда она мне звонит. Все такая же непредсказуемая и внезапная! – Я смеюсь, чтобы показать, как мало это для меня значит, но ее не обманывает мой смех.
– Ну ладно. Все равно это неважно. Было да быльем поросло, – произносит она преувеличенно бодрым голосом и продолжает уже со своей обычной четкой интонацией: – Знаешь что? Мой психотерапевт сказал бы, что это хорошо, что у вас с ней остались какие-то отношения. Я очень за тебя рада, Фронси, что ты избежала такой утраты. Наверное, это здоровый подход.
– Погоди. Ты не говорила, что ходишь к психотерапевту.
Она присаживается на краешек картонной коробки.
– Я не хотела об этом рассказывать, но да. Уже около года. Сначала мне это не нравилось, но теперь уже ясно, что сеансы мне помогают. Разобраться во всем. В общем, ты понимаешь.
– Да, тут есть в чем разбираться, – осторожно говорю я. У меня в руках блюдо, которое мы используем под индейку, я тоже сажусь на коробку и молчу. Жду, что она скажет дальше. Воздух, пронизанный пляшущими пылинками, кажется хрупким и настороженным.
– Есть еще кое-что, – произносит она, глядя себе под ноги. – Я пытаюсь уговорить твоего папу, чтобы он тоже обратился к психотерапевту. Ему нужна помощь.
– Ого. Вот это новость! Как-то трудно представить, чтобы он изливал душу незнакомому человеку. Я скорее представляю, как он
