меня из френдзоны и выйти за меня замуж, я уж не знаю, что будет дальше.
– Я всегда думала, что вы прекрасная пара, – говорит Карла Кристенсен.
Школьная любовь Джада. Я ей улыбаюсь. Я не заметила, как она вошла в бар, но вот она, все такая же фигуристая и роскошная (неумолимо летящее время было милосердно к ее пышному бюсту). Она улыбается Джаду, держа перед собой бокал с мартини. Это улыбка женщины-вамп, которая разбила человеку сердце пятью разными способами, вырвала его из груди, потопталась на нем, а потом подняла и швырнула об стену. Дважды. И теперь она берет в руки метафорический нож для последнего, смертельного, удара.
Может быть, я ненавижу ее до сих пор.
Но Джад… Он смотрит на нее, и в его взгляде нет ненависти. Я слегка бью его локтем под ребра, чтобы он не забыл закрыть рот.
Я решаю уйти пораньше, сославшись на усталость. У «Тэнди» хорошо, но, как всегда говорит мой отец, «хорошенького понемножку». Джад ночует у своих родителей, но провожает меня до машины. Он проводит руками по волосам, улыбается мне и в сотый раз повторяет, как здесь весело и чудесно.
– Все так за нас рады! – говорит он. – Ты заметила?
Он слегка пьян.
– Да, я заметила.
Мы стоим на парковке. На неоновой вывеске «Тэнди» не горит буква «Т». Вдалеке слышится свисток поезда. Ветер колышет сосны. Я вожу по земле носком ботинка, сгребая гравий в маленькую кучку. Здесь тепло по сравнению с Чарлстоном.
– Было весело, – соглашаюсь я.
– А завтра… мои родители придут в гости к вам, – сообщает он. – Мэгги сказала, что мы будем обсуждать свадьбу.
Я встаю на цыпочки и целую его в губы. Он отвечает на мой поцелуй, а потом отстраняется и смеется.
– Мы прямо как настоящие, человеческие жених и невеста.
– Да, – киваю я. – Это мы. Обрученные по самые уши.
– По самое не могу. Когда мы в последний раз так разговаривали?
Он снова целует меня в губы, а потом – в обе щеки. Как целуются на прощание друзья.
– Я пока вернусь к нашим, – говорит он. – Ты уверена, что не хочешь остаться?
– Нет. Я правда устала. И мне надо проверить, что там с Банни.
– Ну тогда ладно. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Он открывает большую дубовую дверь, и на мгновение, лишь на мгновение, я вижу внутреннее помещение бара, слышу звуки музыки – Bee Gees поют «How Deep is Your Love» – и женский смех. Мелькают чьи-то светлые волосы, джинсы. До меня доносится мужской голос: «И в тот день я выиграл этот билет!» Джад входит в бар, дверь закрывается, а я стою на парковке одна, в тишине.
Стою и думаю, где сейчас Адам.
Я очень долго не могу уснуть, Банни, как какой-нибудь ценный груз, лежит рядом со мной на моей старой двуспальной кровати. Шторы раздвинуты, в окно светит луна. Я смотрю на бабушку, просто смотрю. Она такая красивая, такая хрупкая, ее морщинистое лицо так безмятежно во сне, ее белые волосы словно облако на подушке. Она дышит тихо и ровно, но время от времени делает дополнительный вдох, как будто у нее перехватывает дыхание. Будто она собирается что-то сказать.
В какой-то момент она открывает глаза и смотрит на меня.
– Ты, – произносит она глухим сонным голосом.
– Нет, ты. Я рада, что ты здесь, со мной.
Она закрывает глаза и вновь погружается в сон. Я еще долго смотрю на нее. Наблюдаю, как пятно лунного света движется по кровати, увлекая за собой тени от древесных ветвей.
Она всегда была сильной, она столько лет берегла меня и защищала, и теперь пришла моя очередь.
Я накрываю ладонью ее хрупкую руку, а утром, когда просыпаюсь, моя рука так и лежит поверх бабушкиной.
Глава двадцать третья
Утром в День благодарения у меня много дел. Это мои постоянные праздничные заботы: приготовить тыквенный пирог со сливочным сыром, почистить картофель и испечь пресные булочки. Но главная моя обязанность – извлечь фарфоровый соусник из шкафчика над холодильником. Каждый год я достаю этот соусник. И каждый год он оказывается засунутым в самый дальний угол на полке, куда просто так не добраться.
И всегда я объявляю спасательную операцию:
– Я иду выручать соусник.
Я люблю соус к индейке. Видимо, это одна из причин, по которой мне так нравится День благодарения, – соус к индейке. А для него нужен особый соусник.
Мэгги всегда отвечает, что доставать его хлопотно и что соус можно налить просто в миску. А еще у нас столько всего приготовлено, что на столе просто не будет места еще и для соусника и так далее. Каждый раз я смеюсь и настаиваю на своем, и, пока ищу соусник, половина посуды из шкафчика чуть не вываливается. Мэгги делает возмущенное лицо, но я все-таки извлекаю его на свет божий, а потом тщательно мою, потому что он весь запылился и на нем могут быть мелкие сколы, а Мэгги ворчит:
– Даже не знаю, зачем мы храним это старье. Он и нужен всего раз в году.
В этом году Мэгги снова меня убеждает, что мы прекрасно обойдемся без соусника, а Джад, который неоднократно наблюдал за этим ритуалом, объявляет, что он сам его достанет.
Вручая мне соусник, он подмигивает и говорит:
– День благодарения спасен. Джон-Бой всегда готов прийти на помощь.
Традиционно мы садимся обедать в половине второго, так что к полудню кухня превращается в балаган, где все толкутся, галдят и завершают последние приготовления. Еще несколько лет назад кухонная суета, шум и гам сводили Мэгги с ума, но теперь она вроде даже рада всей этой возне. Возможно, долгие годы жизни наедине с моим папой привели ее к новому пониманию. Я вижу, как ловко она управляется с сотней дел одновременно: вручает Ариэль овощечистку для тыквы; объясняет Хендриксу, где именно на чердаке надо искать электрический нож для разделки индейки; дает поручение мальчишкам достать из шкафа льняные салфетки и накрывать на стол. И она вся сияет. Мэгги сияет. Как будто нашла свое призвание.
Я улыбаюсь ей – и тут меня настигает прозрение, чуть ли не откровение свыше. В детстве я принимала в штыки все ее попытки до меня достучаться. И только теперь поняла, что она просто хотела быть хорошей мамой. Ей недостаточно было быть просто хорошей мачехой, что бы это ни значило, она и вправду надеялась заменить для нас маму в наших сердцах. Разумеется, это было неосуществимо, но
