хмурится и поджимает губы, когда психотерапевт спрашивает: «И что вы при этом почувствовали?»
Мэгги тихонько смеется.
– Ну все равно надо попробовать. Потому что если ничего не изменится, то я уже начинаю склоняться к мысли, что мне придется от него уйти.
У меня все внутри обрывается.
– Что, все так плохо?
Она смотрит на меня.
– Я не могу так жить. Я просто не выдержу. Если он не собирается ничего делать сам, тянуть его за собой я уже не в силах.
Я ставлю блюдо на пол, подхожу к Мэгги и крепко ее обнимаю. Сначала она напрягается, а потом обмякает в моих объятиях. Я понимаю, что она плачет, и обнимаю ее еще крепче.
– Ох, Мэгги. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Я была бы добрее.
– Нет, я сейчас не о том. – Она достает из кармана бумажную салфетку и громко сморкается. – Я говорю это лишь для того, чтобы ты поняла, почему я так рьяно взялась за подготовку твоей свадьбы. Для меня это просто спасательный круг. Может быть, моя последняя большая радость. И я даю тебе слово, что не уйду от него до твоей свадьбы, несмотря ни на что.
– Все будет хорошо, Мэгги, – уверяю я, хотя сама толком не знаю, о чем идет речь. – Он не хочет тебя потерять.
– Ну, посмотрим. – Она глядит в сторону. – И давай больше об этом не будем. Давай лучше готовиться к Рождеству.
Я оглядываю чердак, как будто вижу его в последний раз. А потом, расставив по полкам коробки с «Днем благодарения», мы бережно уносим вниз «Рождество».
Ночью Банни упала с кровати.
Я просыпаюсь от тихого стука и включаю лампу на тумбочке. Банни лежит на ковре рядом с кроватью, на подушках, которые я разложила на всякий случай.
Она не ударилась. Подушки смягчили удар, да и упала она удачно. У нее ничего не болит, она ничего не сломала, ее зрачки не расширены.
Но я все равно жутко перепугалась. Я не сплю до утра, наблюдаю за спящей бабушкой.
Утром я говорю Мэгги и папе, что никуда не поеду в это воскресенье. Джаду сообщаю, что не вернусь в Нью-Йорк вместе с ним, как обычно, я останусь как минимум до конца следующей недели, чтобы убедиться, что с бабушкой все в порядке, и сама отвезу ее в «Хеллуелл-Хаус».
– Ладно, – говорит он. – Если ты думаешь, что так надо.
– Конечно, надо, – отвечаю я. – Она моя бабушка. О ней нужно заботиться.
– У тебя все в порядке? – Он берет меня за руку, как сделал бы настоящий жених.
– Конечно, в порядке. Просто… все навалилось. – Я слегка прижимаюсь к нему.
– Ты сейчас что-нибудь пишешь? Может быть, тебе нужно писать. Ты вроде бы чувствуешь себя спокойнее, когда работаешь над книгой?
– Джад, ты что, пытаешься меня обольстить? Ты никогда раньше не интересовался моим писательством.
Он целует меня в щеку.
– Ну вот. Теперь исправляюсь. И еще я хотел сказать, что замечательно провел время с твоей семьей. Было весело рассказывать всем о нас. Мне кажется, мы отлично придумали. Насчет нашего плана. Наверное, это лучшее, что мы с тобой замутили вдвоем.
– Решив пожениться?
– Да, решив пожениться. О чем еще я, по-твоему, могу говорить? – Он слегка ударяет меня кулаком по руке. – Помнишь, как мы отстукивались кулаками? И бедрами? Может, нам стоило бы возродить эту традицию. Пусть у нас будут маленькие знаки. Только для нас двоих. Понимаешь? Мне кажется, это отлично подходит для семейной пары.
Я смеюсь. Не могу удержаться.
– Ладно, иди. А то опоздаешь на поезд. Увидимся в городе.
Он легонько целует меня ровно четыре раза. Мы стукаемся кулаками и бедрами, и он уходит.
Я достаю телефон и звоню Дарле:
– У меня не получится вернуться до четверга. Дома произошло небольшое чепэ с моей бабушкой. С ней все будет в порядке, но мне нужно пока побыть тут. Показать бабушку доктору и отвезти в дом престарелых, где есть медицинский уход. Еще я говорила с Габорой – с ней все хорошо. На самом деле она вовсе не сердится и даже спросила, приглашу ли я ее на свадьбу! Так что, думаю, неприятных последствий не будет.
– Ладно. Посмотрим, – отвечает она.
Я нервно сглатываю слюну.
– И еще… я хотела бы попросить… ну… В общем, я не хочу больше работать с Адамом. Это точно не лучший из вариантов. Я не буду вдаваться в подробности, но, может быть, его получится перевести на какую-то другую должность. В другом отделе. Может быть, даже до моего возвращения. Если это возможно. И заранее спасибо.
– Я сама уже думала о его переводе, – говорит Дарла. – Я оказалась права, что он нам не подходит, да? Он какой-то… не совсем взрослый.
Под конец разговора у меня вспотели ладони и разболелся живот.
По дороге в «Хеллуелл-Хаус» мы с Банни громко поем на два голоса. Я читала, что люди с потерей памяти до последнего помнят песни, которые когда-то любили, поэтому включила в машине музыку времен бабушкиной молодости – и да, она улыбается и подпевает.
Я остаюсь с ней до вечера, мы вместе ужинаем в столовой. Сначала я напрягаюсь, потому что мне кажется, что там царит полный хаос: инвалидные коляски врезаются в столы, пациенты, которым трудно справляться самим, требуют, чтобы их обслужили, все разговаривают одновременно. Но потом понимаю, что во всем этом есть что-то трогательное и милое. Старушка с салфеткой на голове пускает соломинкой пузыри в свой стаканчик с питьем, старичок напевает какую-то песню, которую, по его утверждению, он написал для Фрэнка Синатры. Миниатюрная седовласая пара пытается держаться за руки во время еды и постоянно роняет кусочки себе на колени, что вызывает радостный смех у обоих. Сотрудники пансионата, которые, по моим представлениям, должны быть совершенно измотанными от чрезмерной нагрузки, не проявляют никаких признаков раздражения или усталости. Они улыбаются, они снисходительны и добры к своим подопечным, и все они – и сотрудники, и старики в конце своей долгой и непростой жизни – в полной мере проживают текущий момент, прежде чем перейти к следующему.
Слезы наворачиваются на глаза. Я в полном смятении: я была так строга к своим близким, осуждала их, цеплялась к ним по мелочам и упустила столько мгновений, не придавая им значения. Я целовалась с мужчиной, которого не должна была целовать, была легкомысленной и потакала своим капризам. Я должна измениться. И решаю прямо сейчас: я искуплю всю любовь, которую растратила зря.
Банни улыбается мне, счастливая, как ребенок, без всякой причины. Она наклоняется ближе и шепчет:
– Я все
