тобой модус вивенди.
— Вот я правда не знаю, что это за слово! — Продолжаю смеяться сквозь слёзы.
— Узнаешь! Всё, Поленька, я побежала! Ещё стольких обзвонить надо!
— С наступающим! Спасибо!
Я кладу трубку и пытаюсь понять, что она со мной сделала. Ничего не спросила про Платона, не пыталась своего сына выгородить или, наоборот, отругать. Не ждала от меня благодарности за помощь, это меня больше всего растрогало, и позвала отпраздновать вместе.
Вот насколько её по-разному в сети характеризуют, так и я. Никак не могу мнение полное сложить, но восхищаюсь однозначно.
— Ну ты чего там зависла? Идешь? — Заглядывает ко мне Алина в халате. — Мать, ну ты чего не оделась даже?
— Мне мама Платона звонила, — рассказываю и начинаю собираться.
В баню беру с собой телефон. За неделю я привыкла жить без него, но теперь я чего-то жду. Заходим с Алиной в парилку с намерением выгнать Платона из головы. Алина берёт аромачашу и капает туда эфирные масла.
— Ой, хорошо, — прислоняется к стене и закидывает на скамью ноги.
— Мне Платоном пахнет, — вздыхаю. — Ты не могла хвойного чего-то накапать? Розмарин! Так и кажется, что сейчас он выйдет со своим стейком. И парфюм у него с розмарином!
— Ой! Как всё сложно-то! — Алина встаёт, долго копается в бутылёчках и заливает что-то новое.
— А это что? — Комнату заполняет сладкий аромат, и как-то воздействует он на меня странно, особенно в сочетании с розмарином.
— Иланг-иланг! Мощный афродизиак, его в эротическом массаже используют. Чувствуешь, как свадхистана раскрывается?
— Чего?
— Вторая чакра!
— Не знаю, что у меня там раскрывается, а находиться тут невозможно!
Злая вылетаю из парилки и выхожу на улицу. Жадно хватаю свежий холодный воздух и подбегаю к сосне. Вдыхаю её аромат, чтобы перебить этот навязчивый запах из бани.
Вот в данный момент я хочу к Платону больше всего на свете и уверена на сто процентов. Дурацкий розмарин! Я скучаю…
Захожу снова в телеграм, чтобы отвлечься, и зелёный кружочек Даны меня манит, как маяк. Словно я могу из первого ряда за ним подсмотреть, а он за мной не может! Пролистываю сторис, видимо, это её спальня, там Платона точно нет. Много, очень много Дани. Они что-то готовят. Это ресторан? Смотрю на кухню из нержавейки, ряды продуктов и профессиональную технику и понимаю, что, видимо, они уехали по своей программе, как замечаю на фоне холодильника Платона.
Мне больно на него смотреть. Выпячиваю губу и всхлипываю. Мой Тоша бродит бесцельно вдоль стеллажей с поникшими плечами и трауром на лице. Похудевший и уставший.
— Ты чего ревёшь? — Выбегает Алина ко мне.
— Тоше плохо! — Глотаю всхлип и показываю ей сторис.
— Ну логично! Как и тебе! Сама же ему плохо и сделала!
— Я не делала!
— Чего вы тут? — Хрустит по свежевыпавшему снежку Дарина. — Всё по мальчикам слёзы льёте?
— Да… Полина страдает, её Платон страдает и на примирение не идут. Всё это неважно! Это было до тебя, и он хочет быть с тобой! — Топает ногой Алина. Она, конечно, мне в этом плане так себе подруга и полностью за него. Спасибо хоть не выдала меня, когда он к ней приезжал. Но думаю, она просто знает, что мне нужно время, чтобы отойти.
— Дело даже не в этом. Он ведёт себя как баран!
— Девочки, так и должно быть, — Дарина уже явно навеселе и громко смеётся. — Если мужчина с вами не ведёт себя как баран и не смотрит на вас, как баран на капусту, то он вас не любит. Влюблённые мужчины всегда голову теряют и ведут себя по-дурацки. Ну отключаются у них мозги. Знала бы ты, что твой папа исполнял, Алиш!
— Что исполнял? — Загорается Алина.
— Маленькая ещё! Вы либо в дом идите, либо в баню обратно. Мне потом вас ангинщиц выхаживать еще!
Мы все возвращаемся в баню, но я сижу в комнате отдыха, пью чай и дальше смотрю сторис Даны, пока Алина с мамой парятся.
Платона становится больше, чем Дани, и его несчастный страдающий вид на нескольких сторис подряд приносит мне куда больше боли, чем произошедшее между нами. У меня бегут ручьи слёз по щекам, как при весенних паводках, и я начинаю задыхаться от осознания. Вспоминаю его признания, вспоминаю его раздирающие слова на мамином кладбище, вспоминаю всё хорошее, и только это становится важным. Я на автомате пролистываю всю карусель и застываю на последнем кадре. Останавливаю и двумя пальцами увеличиваю изображение.
Какая-то таблица непонятная, цифры плывут перед глазами, я старательно пытаюсь сфокусироваться и выцепляю строчку «Комбинированный индекс отцовства 0», «Вероятность отцовства: 0%». Нахожу сверху инициалы Платона и затем читаю заключение, где подтверждается, что он исключается как предполагаемый отец.
— Он не отец! Аля! Не отец! — Кричу на всю баню.
— Ты сдурела? — Вылетает Алина. — Мама!
— А! Ой! — Забыла, прикрываю ладонью болтливый рот.
— Иди сюда! Я знала! Даже не сомневалась! Звони ему!
— Потом. Посмотрю, что он писал, оставишь меня?
Нахожу диалог с Платоном и вижу, что он тоже присылал тест вчера. Меня поражает факт, что все письма от него действительно письма. Он писал от руки на планшете, и эти послания я спокойно читать не могу. Я никогда не думала, что он способен на такие слова. Каждая его строчка меня разрывает. Разрывает от осознания, что я для него те самые сто процентов. И он для меня тоже. Я же обещала не делать ему больно, обещала поддерживать его. Блин! К своему стыду вспоминаю, как молила о том, чтобы он меня простил, и обещала себе простить ему чуть ли не любую ошибку. А тут ошибки как таковой и нет. Имеют ли смысл мои триггеры, если ребёнок не его?
“Лапуль! Я не знаю, как оправдать то, что причинило тебе такую боль!
Я пишу тебе не для того, чтобы ещё раз просить прощения за тот панический, эгоистичный поступок — попытку «привязать» тебя к себе. Это не имеет оправдания. Я пишу, чтобы ты поняла что-то гораздо более важное.
Вся эта история с Владой показала мне не только твою
