моей воли. На глаза навернулись жгучие слезы. Грудную клетку сдавило так, что я форменно начала задыхаться. И руки затряслись, выдавая мою безысходную горечь с головой.
— Лев Натанович, простите, — пролепетала я заплетающимся языком, — я отойду в уборную всего на пару минут.
— Конечно, Виктория.
И я сорвалась с места, стараясь не бежать. Не позориться окончательно, хотя хотелось уносить отсюда ноги, сверкая пятками. Чтобы больше никогда в жизни не пережить подобной боли, которая в моменте разносит сердце в клочья.
Второй раз я просто этого не вынесу!
В уборную я вошла с высоко поднятой головой, а дальше лишь доковыляла до раковины, рухнула на нее и сорвалась в слезы, не в силах себя контролировать. Они просто лились, и остановить их было уже нереально. Меня всю мелко трясло, а горло рвалось от плача, который я, как могла, сдерживала руками, зажимая обеими ладонями рот.
И подыхала...
Он с другой!
Я ему не нужна!
Не нужна...
Через минуту ада, дверь у меня за спиной скрипнула. Еще через секунду тяжелая рука опустилась на мое плечо и с силой дернула на себя. Заплаканные глаза врезались в черный, безжалостный взгляд Вельцина.
И я окончательно пропала...
Глава 46 — Моя. Твой
Саша
Не знаю, что я больше всего хотел сделать в этот самый момент: обнять эту дурочку, наорать или выпороть ее как следует. Боялся сорваться. Боялся наговорить лишнего, потому что за последние несколько минут едва ли не схлопотал инсульт, инфаркт и кровоизлияние в мозг в одном флаконе.
И все только потому, что просто увидел эту женщину впервые спустя гребаный месяц, за который чуть не сдох. Без нее!
Первая мысль: «убью на хуй!»
Но потом попустило, когда увидел, с кем именно Крынская сидела за столом. Я хорошо был знаком с Калмановичем и знал, что он скорее сожрет собственные обосранные трусы, чем трахнет кого-то, кроме своей жены. Только это и спасло его зубы оттого, чтобы я их хорошенечко пересчитал кулаками.
Вот только суть дело не меняло. Вика корчила вид, что я не существую. Или противен ей, не знаю. Отвернулась и шлифовала внимательным взглядом свое отражение в панорамном остеклении ресторана. Будто бы и не было между нами ничего. Будто бы я даже кивка головы от нее недостоин. Взгляда, за который был готов отдать почку. Или сердце. Да насрать уже что, если честно.
Но вот это незримое доказательство того, что я и так знал — я ей не нужен, будто бы пуля, выпущенная в упор прямо в лоб, но не та, которая убивает, а так, которая словно гнойная заноза навечно застряла внутри. Вика улыбается, ходит на работу и живет своей жизнью дальше, даже не догадываясь, каким ебучим катком она прошлась по мне.
А я, еблан редкостный, думал, что наши отношения вышли уже на какой-то новый уровень. Что «просто секс» давно позади. Верил, что ей было со мной так же по кайфу, как и мне с ней: встречать закаты и рассветы, путешествовать, проводить вместе досуг. А оказалось, что Крынская просто искала удобный повод, чтобы дать мне отставку.
И я, клянусь, что продолжал бы держаться в стороне, как того и хотела Вика, если бы не вот это ее позорное бегство, и судорожно дрогнувшая спина, когда она влетела в уборную. Сначала глазам своим не поверил. А дальше сами ноги к ней понесли. Лишь успел наскоро извиниться перед своей спутницей и, проходя мимо Калмановича, попрощаться от лица Крынской.
— Натаныч, здорово, — хлопнул я того по плечу.
— Александр Григорьевич, здравствуйте, дорогой. Не признал вас так сразу. Прошу простить — прогрессирующая миопия мучает, а очки мне не к лицу, — постучал мужик себя по виску, пока я даже не вникал в суть его слов.
— Викторию Викторовну ждать не нужно. Я ее провожу.
— Благодарю вас! И позвольте отметить, что у вас отличный вкус! — откланялся еврей и припустил в сторону выхода, оставив на столике щедрые чаевые.
Пока я уже спешил дальше.
Перед входом в уборную тормознул и тяжело вздохнул, пытаясь хоть немного притушить вдруг сорвавшееся с цепи сердцебиение и суматошный пульс. Но тщетно.
Толкнул перед собой дверь и вошел внутрь, а через секунду рассыпался на части, не в силах смотреть, как любимая женщина плачет. И хуй ее знает почему! Я ведь сделал все, как она хотела.
Ушел.
Не задавал вопросов и не оспаривал ее решение.
И больше не вернулся!
А теперь как это все постичь? Протянул руку и развернул Вику на себя, не в силах терпеть ее боль. Переживая ее, как свою собственную. И потонул в бездонных глазах, в которых было столько отчаяния, что у меня весь матерный запал тут же пропал.
Дернул на себя. Укутал в свои объятия и ждал, пока она наревется вдоволь, с какой-то шкалящей безысходностью тиская пальчиками на груди мою рубашку. Пусть, делает, что хочет.
Это ведь МОЯ женщина!
Да, глупая. И да, не знает, чего хочет. Не умеет требовать. Не пробует поговорить. Только рубит сплеча бездумно, свято веря в то, что так будет легче. А теперь заходится плачем оттого, что сама же и накуролесила.
А ведь надо было всего лишь дать мне хоть какую-то жалкую, крошечную причину, по которой я бы мог нарушить данное ей слово. Придумать какую-то хрень. Блядь, да ведь у баб существует целый арсенал вот этих всяких примочек: позвонить, будто нечаянно набрала или написать какую-то хуйню по пьяни, будто бы ошиблась адресатом.
А я бы уже раскрутил все это так, как нам обоим было нужно. Ведь я ее любил. И скучал до ужаса.
Дурочка моя гордая.
— Пошли, — чуть сильнее сжал я ее в объятиях, а затем перехватил за ладошку, упорно потащив на выход.
— К-куда?
— Поговорить надо, Вик.
— Но меня Лев Натанович ждет, — хрипит она и едва ли ворочает языком.
— Не ждет, — рублю я, протягивая руку и отрывая из диспенсера парочку бумажных полотенец, подавая их Вике. И на душе при этом почему-то, помимо невыносимой боли, еще и до усрачки тепло стало. Потому что плачет эта женщина из-за меня.
А мне теперь от нее и слов не надо. С ума бы только не сойти, так распирает от неимоверного облегчения и счастья. Я голову сломал за этот месяц, гадая, нужен ли я еще Вике или уже все потеряно навсегда.
— А твоя, ну...?
— А мой юрист прекрасно поужинает и без меня.
— Ладно, — тушуется она, вытирая с
