Сейчас уже ни что не смягчит его гнев. Впрочем, чего еще ожидать? Все мечты, которые он возлагал на меня, были безжалостно вырваны у него из рук.
Я молчу, зная, что никакие слова не заставят его поверить мне. Окончательные результаты лабораторных анализов – вот единственное доказательство, которое примет во внимание и мой отец, и декан. Заявлять о невиновности – пустая трата сил, да и мне, честно говоря, уже все равно.
Однако, он и декан ведут себя так, будто четыре всадника Апокалипсиса ворвались в Ричфилд, сея хаос. Для них это конец света. Для меня это просто очередной паршивый день, и далеко не худший на этой неделе.
Весь день они просидели в кабинете декана, пытаясь минимизировать последствия, а я, как провинившийся ребенок, молча сидел в углу, лишенный права голоса. Какими бы ни были мои оправдания, они уже не вернут их веру. Ирония в том, что мне настолько насрать, что я даже не пытаюсь.
— Почему ты все еще здесь? Я сказал – вон из моего дома! Ты больше не часть этой семьи! Позор, который ты навлек на нашу фамилию, уже не смыть! – ревет отец, опрокидывая залпом бурбон и сверля меня взглядом, полным ненависти.
Хорошо хоть мама не поддерживает его. Но и за меня не вступается. Она как Швейцария – нейтралитет. Может, так было всегда, просто я не замечал этого. Моя мать – нейтралитетная сила в этой семье, которая устанавливает свои правила лишь тогда, когда считает нужным. Очевидно, выгон сына из родного дома не стоит ее вмешательства.
Не желая слышать больше ни слова от своего отца, я разворачиваюсь, понимая, что при следующей встрече мы будем чужими. Хотя, думаю, мы и были чужими. Если бы он хоть немного меня знал, то поверил бы мне с первого раза, когда я сказал, что результаты анализов – ложь.
— Финн, стой! – вдруг вмешивается мать.
Не уверенный, ждать ли мне от нее доброты или жестокости в духе отца, я медленно поворачиваюсь к ней.
— Хэнк, я понимаю, сегодняшнее известие стало шоком. Шоком для всех нас. Но не принимай решений сгоряча. Он наш сын. Это его дом. Что бы он ни сделал, он всегда останется его домом.
Отец скрипит зубами, морща лоб, от чего выглядит старше своих шестидесяти.
— Этот дом для порядочных людей. А не для жуликов.
— Я ни разу в жизни не жульничал, – рычу я, и внезапная ярость выдает, что его слова попали в цель.
Отец запрокидывает голову и разражается презрительным смехом, от которого моя злость увеличивается в десять раз. Я его сын. Как он может верить, что я способен на такое? Неужели он совсем не знает меня? Видимо, нет.
— Ах, не жульничал, да? Тогда как ты это назовешь?! – орет он во все горло, швыряя на пол результаты моего допинг-теста.
Хм.
Как назвать листок бумаги, доказывающий, что я принимал стероиды? Искуплением за то, что я пытался исправить ошибку, ведя себя как убюдок-манипулятор? Или кармой, которая наконец настигла меня за то, что я был бесчувственным мудаком все эти годы?
Пожалуй, ни то, ни другое.
После всех разрушенных мной жизней, этот лживый документ – лишь напоминание Общества о том, чего я действительно заслуживаю.
И, возможно, они правы. По всем законам справедливости, я должен сидеть за решеткой за свои преступления. Моя свобода должна быть отнята, а репутация – уничтожена без возможности восстановления. И черт побери, я чувствую, что заслуживаю этого. Особенно, когда девушка, которую я люблю, ненавидит меня всем сердцем, считая, что я разрушил ее будущее. Когда она проводит дни в ненависти ко мне, а я тону в отчаянии, все еще любя ее.
Скучая по ней.
— Ты даже не дал мальчику объясниться, – снова вступается мама. Но сейчас мне искренне хочется, чтобы она этого не делала.
— А что тут объяснять? Он обленился и решил, что может обманом пробиться в НФЛ27. Тебе стоит на коленях благодарить Райленда и меня за то, что мы убедили лабораторию уничтожить результаты – за немалую цену, замечу. Если бы стало известно, что моему сыну нужен допинг для победы, мне бы этого не забыли. Но ты все равно остаешься обузой, а Райленд слишком проницателен, чтобы позволить тебе опозорить университет, оставив в команде. Не могу винить этого человека за защиту его интересов. Мне просто стыдно, что ты не позаботился о своих.
— Хэнк, ты преувеличиваешь. Монтгомери сказал, что Финн может играть, если мы будем проводить еженедельные тесты. Несколько игр на скамейке запасных – это не конец света, – пытается успокоить отца мать.
— Я не буду проходить тесты, – бормочу я. — Я ухожу из команды.
— Что он сейчас сказал? – возмущено спрашивает отец у матери, затем резко поворачивается ко мне. — Что ты только что сказал, мальчишка?!
— Ты слышал. Я ухожу из команды. Я никогда не хотел в Проф-лигу. Это всегда было твоей мечтой, не моей.
Пока эти слова все еще звонят у него в ушах, он швыряет стакан с бурбоном в стену. Мама вздрагивает, прикрывая рот дрожащими руками, чтобы заглушить испуганный вскрик.
Я же стою непоколебимо, ни капли не боясь его гнева. С меня довольно его дерьма. Довольно футбола и всех его ожиданий. Но главное – довольно быть марионеткой Общества.
Они думали, это сломает меня? Правда верили, что отец, выгоняющий меня из дома, станет последней каплей? Или что клеймо "допингующего спортсмена" уничтожит меня? Неужели они так думали?
Идиоты. Все до одного.
Они уже сломали меня. Этот кусочек ада не идет ни в коем сравнении с тем, в котором я живу с тех пор, как они взялись за Стоун. Мне плевать на угрозы исключения из команды или на отцовский гнев.
Я уже был разбит, когда единственный человек, который действительно знал меня, – по-настоящему знал, – отвернулся от меня. В тот день, когда Стоун сказала, что любит меня, с ненавистью в прекрасных глазах, – я умер. Нет боли сильнее, чем видеть, как страдает тот, кого ты любишь, зная, что именно ты причина этих страданий.
Их дешевый спектакль ничего для меня не значит. Первый выстрел уже пробил
