с предложением померзнуть в парке. Ответ Марины был сухим и коротким, как выстрел: «Понятно. Очередной пополамщик или просто нищеброд, ищущий бесплатный сервис ухаживаний. Мне 45, Аркадий. Я в парках по лужам нагулялась в студенчестве. Не тратьте мое время. И фото свое старое смените, не позорьтесь».
И снова — бан. Блокировка.
Я вскочил с раскладушки. Дешевый телефон чуть не вылетел из трясущихся рук. Дыхание перехватило от ярости и жгучего, невыносимого стыда. Меня оценивали. Меня, Аркадия Васюкова, пропускали через какой-то унизительный фильтр, взвешивали на весах и отбраковывали с первого же сообщения! Женщины за сорок, эти «одинокие и брошенные», которых я планировал осчастливить своим присутствием, оказались расчетливыми, жесткими аудиторами. Они ничем не отличались от Зои! Они не велись на красивые слова про «душу» и «традиционные ценности». Они четко, как сканеры, считывали между строк мою финансовую несостоятельность. Эпоха наивных домохозяек, готовых тащить мужика на своем горбу за один только факт наличия штанов в доме, безвозвратно ушла.
Весь день я провел, маниакально листая анкеты. Я снижал планку. Я писал женщинам старше пятидесяти. Я писал разведенным с тремя детьми. Я писал тем, чьи лица были откровенно серыми и измученными тяжелой жизнью. Но сценарий повторялся раз за разом с пугающей, математической идентичностью. Стоило мне попытаться уйти от конкретных вопросов о доходе, месте жительства или пригласить на «бесплатную прогулку», как меня мгновенно выводили на чистую воду и блокировали. Рынок изменился. Никто больше не хотел брать «кота в мешке» в обмен на комплименты. Женщины научились считать свои ресурсы.
К восьми вечера, получив пятый отказ подряд от женщины, работающей простым кассиром, у которой хватило наглости спросить, какая у меня марка машины, я сорвался. Мое уязвленное, растоптанное в кровавую кашу эго, не имеющее больше рядом Зои, на которую можно было бы безнаказанно выплеснуть этот яд, требовало немедленного реванша. Я зажал кнопку микрофона в чате.
— Да вы все просто меркантильные стервы! — заорал я в динамик телефона, меряя шагами грязную кухню Сани. Мой визгливый голос эхом отскакивал от засаленных стен. — Вам всем только кошелек нужен! Вы забыли, что такое женское предназначение! Мужчину нужно ценить за душу, за его внутренний мир, за то, что он просто есть рядом! А вы — калькуляторы ходячие! Проститутки бытовые! Вы сгниете в своем одиночестве со своими котами, потому что нормальные мужики к вам на пушечный выстрел не подойдут! Подавитесь своими квартирами!
Я отпустил палец. Аудиосообщение улетело собеседнице. Я тяжело дышал. Грудь судорожно вздымалась. На секунду мне показалось, что я одержал верх, высказав им всем правду в лицо, поставив их на место. Но через три секунды дешевый экран приложения моргнул. Фотографии женщин исчезли. Мой профиль с идеальным турецким костюмом схлопнулся в черную точку. На белом фоне появилась красная, равнодушная системная табличка: «Ваш аккаунт навсегда заблокирован за нарушение правил сообщества, оскорбительное поведение и агрессию в адрес других пользователей».
Я тыкал пальцем в экран. Пытался перезагрузить приложение, нажимал неактивную кнопку «Оспорить решение». Бесполезно. Алгоритм меня выплюнул. Я был физически отрезан от рынка. Меня сняли с торгов. Я оказался стопроцентным неликвидом, бракованным товаром, который не подлежит даже уценке.
В прихожей громко заскрежетал замок. Вернулся Саня со смены. Он вошел на кухню, тяжело ступая и даже не разуваясь. Молча подошел к столу. Достал из шуршащего полиэтиленового пакета бутылку самой дешевой, сивушной водки с криво наклеенной этикеткой и бросил рядом толстое кольцо краковской колбасы в жирной целлофановой оболочке. Никаких хрустальных бокалов. Никакой аккуратной нарезки на красивой тарелочке. Саня открыл навесной шкафчик и достал два мутных пластиковых стаканчика, оставшихся, видимо, после какого-то древнего летнего пикника. Свернул металлическую пробку с бутылки и щедро, не жалея, плеснул прозрачной жидкости в пластик.
— Ну чего стоишь, застыл? — хрипло спросил он, небрежно отрезая кусок колбасы прямо на клеенке своим выкидным карманным ножом. — Деньги на коммуналку нашел? — Завтра... — севшим, чужим голосом выдавил я, не отрывая взгляда от водки. — Завтра займу на работе. — Смотри мне, руководитель, — он пододвинул один пластиковый стаканчик ко мне. — Пей.
Еще месяц назад я бы устроил грандиозный скандал. Я, Аркадий Васюков, пил только французский коньяк не моложе семи лет выдержки, подолгу смакуя его из правильного пузатого бокала, презрительно и свысока осуждая маргиналов, глушащих дешевую водку на грязных кухнях. Я считал себя гурманом. Эстетом.
Я посмотрел на пластиковый стаканчик. На его помятые, мутные края, покрытые мелкими царапинами. Моя рука, дрожащая мелкой дрожью, сама потянулась к столу. Я взял этот стаканчик. Без единого слова протеста. Без тени былого высокомерия. Дешевый пластик мягко и жалко хрустнул под моими пальцами.
Я запрокинул голову и одним глотком влил в себя теплую, вонючую жидкость. Водка обожгла горло безжалостным огнем, ударила в нос резким запахом сивушных масел, заставив на глазах выступить непроизвольные слезы. Я судорожно занюхал ее рукавом своего серого свитера и молча, послушно взял протянутый Саней кусок жирной колбасы.
Я медленно жевал, глядя на лежащий на столе заблокированный китайский телефон с погасшим экраном. В этот момент, под светом тусклой лампочки без плафона, до меня дошел весь неподъемный, свинцовый ужас моей новой реальности. Суд не просто забрал мои деньги и станки Зои. У меня отняли меня самого.
Тот успешный, солидный мужчина в хорошем костюме с фотографий, тот уважаемый руководитель, к которому прислушивались, тот эстет с бокалом коньяка — его никогда не существовало в природе. Он был лишь красивой, очень качественной голограммой, которую проецировала в пространство Зоя. Ее неиссякаемая энергия, ее заработанные деньги, ее идеальные швы и выглаженные по утрам воротнички создавали мою плотность. Как только она отключила проектор, голограмма погасла в ту же секунду.
На скрипучей раскладушке остался сидеть человек, чья реальная, объективная рыночная стоимость была в точности равна этому мутному пластиковому стаканчику с дешевой водкой.
Глава 42. Открытие
— Четыре тысячи кельвинов, Илья. Ни градусом меньше и ни градусом больше. Я просила выставить строго нейтральный белый спектр.
Электрик, балансирующий на верхней ступеньке алюминиевой стремянки под четырехметровым потолком, тяжело вздохнул и опустил шуруповерт. — Зоя Павловна, ну вы поймите, теплый свет продает лучше. Три тысячи кельвинов — это уютно. Это по-домашнему. Женщины любят, когда в примерочной или в салоне свет мягкий, он морщинки сглаживает, атмосферу дает. А при четырех тысячах у вас тут всё как на ладони будет, слишком резко. Клиент испугается.
Я стояла в центре своего нового салона, скрестив руки на груди. За огромными панорамными окнами по
