class="p1">
Я не была моряком. Я была женщиной на пятом месяце сложной беременности, которая в порыве отчаянного, ослепляющего гнева решила, что беспощадная стихия будет милосерднее Давида Громова. Но сейчас, глядя в бездонные черные провалы между волнами, я начала понимать, какую цену я готова заплатить за свое «нет». Рация на панели приборов внезапно зашипела, пробиваясь сквозь статический треск и гул бури.
— Аврора! Поверни назад! Слышишь меня?! Это безумие, ты не пройдешь через этот фронт! — Голос Давида, искаженный помехами, был лишен привычного арктического льда. Теперь в нем клокотала первобытная, неприкрытая, почти животная паника. Тот, кто привык одним звонком контролировать движение мировых рынков и судьбы тысяч людей, оказался абсолютно бессилен перед волей черной воды.
Я схватила тангенту, чувствуя, как на губах мгновенно засыхает соль, превращаясь в горькую корку.
— Ты сам сказал это мне в лицо, Давид! Я — бракованная! Кукла с дефектом! Так зачем тебе спасать то, что не имеет рыночной ценности?! Оставь нас в покое! У тебя будет другой наследник, от «правильной» женщины, которую ты выберешь по каталогу!
— Заткнись! Слышишь, Аврора, просто заткнись! — взревел он так, что динамик захрипел. Я почти физически ощутила его ярость, представила, как он стоит на палубе преследующего меня катера, впиваясь пальцами в поручни. — У меня не будет другого! Мне нужен этот ! Мой сын! Тот, кто толкается сейчас у тебя под сердцем! Аврора, ради всего святого, сбавь ход! Катер береговой охраны не может подойти ближе, волна слишком высокая, вас просто раздавит при малейшем столкновении! Остановись, пока не поздно!
— Тогда не подходи! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки, смешиваясь с дождевой водой. Я бросила тангенту на пол.
В этот момент очередной гигантский вал, высотой с трехэтажный дом, накрыл палубу «Чайки» с головой. Стекло в кабине не выдержало давления и лопнуло со звоном, разлетаясь на тысячи острых брызг. Ледяная вода ворвалась внутрь, мгновенно вымочив меня до нитки и парализовав дыхание. Яхта опасно, критически накренилась. Мир вокруг перевернулся, превратившись в хаос из воды и обломков мебели.
И именно в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не метафорически — физически. Резкая, острая, как раскаленная спица, боль прошила низ живота, заставив меня вскрикнуть и мгновенно согнуться пополам, выпуская штурвал.
— Нет… нет, только не сейчас, малыш, держись… — прохрипела я, сползая по рулевой колонке на скользкий, залитый водой пол.
Боль была такой чудовищной силы, что мир перед глазами подернулся серой, удушливой пеленой. Я прижала ладони к животу, пытаясь защитить его, согреть, удержать. «Генетическая метка», «хорда Громова», «наследник империи»… Всё это не имело ни малейшего значения, если сейчас, в этой водяной могиле, его крошечное сердце перестанет биться. Моя месть, мой пафос, мои финансовые схемы — всё показалось мне вдруг ничтожной, жалкой и глупой игрой перед лицом настоящей беды.
Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.
Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.
— Что он творит… он же погибнет… — прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.
Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.
Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна — искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.
Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.
Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.
Но Давид Громов не умел проигрывать. Даже самой смерти.
Он перевалился через борт, рухнув на палубу, разодрав ладони о металл. Избитый, сорвавший ногти в кровь, он поднялся, шатаясь от ударов ветра, и рванул к кабине, преодолевая сопротивление потоков воды.
Дверь распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель. Он ворвался внутрь, принося с собой запах озона, грозы и ледяного, соленого моря.
— Аврора! — он упал передо мной на колени прямо в воду, заполнившую кабину. Его руки, холодные и мокрые, мгновенно нашли мое лицо, фиксируя его, заставляя смотреть на него. — Ты жива? Боже, Аврора, посмотри на меня! Ты жива?!
Я не могла ответить. Очередная вспышка боли — еще более острая, чем предыдущая — заставила меня вцепиться в его предплечья. Я закричала, впиваясь ногтями в плотный неопрен его костюма, чувствуя, как сознание начинает ускользать.
— Давид… живот… мне страшно… я теряю его… — мой голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния.
Его взгляд мгновенно изменился. Он стал стальным, фокусированным. Вся паника, которую я видела минуту назад, исчезла, уступив место режиму антикризисного управления. Только на этот раз на кону была не транснациональная корпорация, а единственное, что имело для него смысл.
— Смотри на меня! — приказал он, прижимая свои ладони к моим щекам. — В глаза мне смотри, Аврора! Дыши. Медленно. Вместе со мной. Я здесь. Я держу тебя. Слышишь? Я не отпущу!
Он подхватил меня на руки, как будто я была пушинкой, а не взрослой женщиной, и перенес на узкий кожаный диван в глубине кабины, в единственное место, защищенное от прямых брызг и ветра. Уложил, подложив под голову какой-то свернутый плед, который чудом остался сухим.
— Катер береговой охраны вызвал вертолет МЧС с реанимационной бригадой, — быстро говорил он, проверяя мой пульс на шее. Его пальцы, несмотря на холод воды, казались мне обжигающе горячими. Это был мой единственный якорь. — Они снимут нас через десять минут. Тебе нужно продержаться всего десять минут, Аврора. Слышишь меня?
