И тут Макар наклоняется ко мне, говорит приторно-сладким голосом:
— Вижу, тебе очень важно, чтобы я с тобой тут остался, так?
Киваю. Он прав, чего уж там.
— В таком случае я меняю условия нашего договора, — говорит он с нахальной усмешкой.
И только за эту усмешку мне хочется его прибить.
Глава 10. (Не) джентльмен
Альбина
М-да-а, еще сегодня утром я мечтала, как буду нежиться в покое и безмятежности в моем уютном домике у моря.
Как буду любоваться прекрасным видом из окна спальни, как разлягусь на большой кровати с книжкой в руках, попивая мохито и слушая шум прибоя…
Кста-а-ати, кровать-то в этой спальне одна.
Огромная, двуспальная, с белоснежным постельным бельем. И теперь на ней придется спать… с ним.
— Слишком поздно менять условия! — пытаюсь воззвать к разуму Макара. — Ты и без того стоил мне целое состояние…
Четыре тысячи за час — это же бессовестно дорого. Учитывая, что ему и делать-то ничего не придется. Просто будет тут отдыхать, загорать, может быть в море поплещется. А я целый год вкалывала как проклятая в салоне. Да какой там год… Жизнь!
Бывает, что стою на ногах по двенадцать часов.
Копила каждую копейку сначала на проклятый кредит за помещение салона, потом еще на отпуск этот. Подарок мужу, чтоб его молнией шарахнуло!
И вот теперь этот жлоб хочет содрать с меня еще больше.
Что им всем надо от меня?
Видимо, я очень громко думаю, поскольку Макар делается все мрачнее и мрачнее, наблюдая за мной. А потом хмыкает, скрещивает руки на груди и выдает:
— Какое к чертям состояние я тебе стоил? Хочу заметить, ты пока не заплатила мне ни копейки.
Я с презрением на него смотрю. Стоит тут, весь такой довольный собой, оглядывает меня с ног до головы. Наверняка привык, что бабы перед ним на задних лапках прыгают.
Еще бы, такой мужик. Красивый, прямо как стриптизер.
— То-то ты такой холеный, — цежу сквозь зубы, — привык трясти деньги с отчаявшихся женщин…
— Ну положим, на отчаявшуюся ты никак не смахиваешь… — Он показательно обшаривает меня взглядом, и от этого взгляда у меня мурашки по коже бегут. — Однако… Неделя — это семь дней, так?
— Так. — Смотрю на него, как на идиота, и совершенно не понимаю, к чему он клонит.
Хотя нет, понимаю. И мне это категорически не нравится.
А Макар с удовольствием поясняет, потирая руки:
— Семь дней умножить на двадцать четыре часа, потом на четыре тысячи, получается… — Он делает паузу, явно наслаждаясь моментом. — Шестьсот семьдесят две тысячи. Так уж и быть, округляем до шестисот пятидесяти, и…
Тут-то до меня окончательно доходит, во что я вляпалась.
Челюсть отвисает, глаза становятся квадратными.
Шестьсот пятьдесят тысяч!
Да он что, совсем с ума сошел?!
Когда я его нанимала за четыре тысячи в час, уж никак не думала, что ему придется задержаться тут на неделю. Рассчитывала максимум на пару часов — покрасоваться перед Владом, показать, какой у меня шикарный любовник, а потом уехать каждый своей дорогой.
Это ж получается форменный грабеж.
Да и нет у меня таких денег. Особенно после оплаты этого замечательного домика у моря. Который ни разу не дешевый, особенно в самый сезон. Я — банкрот. Ну почти… И мне еще мебель в квартиру покупать. А он тут такие суммы называет, будто я олигарх какой-то.
И да, я тоже умею считать, между прочим.
— В сутках восемь рабочих часов, — парирую я, стараясь говорить уверенно. — Думаю, вряд ли дольше тебе придется изображать моего любовника.
Ну правда же. Не круглосуточно же мне его демонстрировать. Встали утром, позавтракали вместе, днем немного побыли на виду, поужинали — и свободен. Остальное время каждый сам по себе.
А он еще шире ухмыляется, дальше разводит свою калькуляцию:
— Окей, детка, — тон у него такой покровительственный, что хочется дать ему по роже, — восемь рабочих часов, это получается тридцать две тысячи в сутки, и того эта клоунада обойдется тебе в двести двадцать четыре тысячи. Потянешь?
Ну это, конечно, не шестьсот пятьдесят, но все равно дофига и больше.
Честно говоря, меня шокирует эта цифра. Кровь стучит в висках, дыхание перехватывает. Двести двадцать четыре тысячи!
Ни при каком раскладе я не заплачу Покровскому такую сумму. Я лучше за эти деньги себе мебель в спальню куплю. Но если сейчас объявлю об этом, он же опозорит меня при бывшем муже и уйдет. А я останусь с носом.
— Или так, или… — он хитро на меня смотрит, прищурив глаза.
В этом взгляде столько злорадства, что становится не по себе. Что он задумал, этот гад?
— Что значит это твое «или»? — Мой голос дрожит от возмущения.
— Сказал же, — пожимает он плечами с невинным видом. — Я меняю условия договора.
— На какие? — спрашиваю с нажимом, сжимая кулаки.
И тут он начинает самозабвенно перечислять, загибая пальцы:
— На целую неделю ты — моя крепостная женщина, а еще…
Мое лицо вытягивается, а челюсть падает на пол.
— Чего?! — тяну на выдохе.
Отчего-то вспоминается урок истории в одиннадцатом классе, когда мы обсуждали неравноправие в обществе дореволюционной России.
Помню-помню выкрик Покровского, что таких, как я, только в крепостные и взяли бы, мол на барыню при всем желании не тяну.
Помещик недоделанный!
Интересно, он тоже это вспомнил?
— Покровский, хочу напомнить, что крепостное право в России отменили еще в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.
— Но не в этой конкретной спальне. — Он нагло ухмыляется. — Слушай дальше, Булочкина. И слушай внимательно. Теперь ты подчиняешься мне во всем. Целую неделю изображаешь идеальную женщину. Завтраки в постель, ужины на закате во дворе, прогулки по пляжу под ручку, совместное купание…
С каждым словом у меня глаза все больше округляются. Что за бред он несет?
А он наслаждается произведенным эффектом. Откровенно наслаждается.
Отдохнула Альбина, что называется.
Ух как отдохнула. Считай, на весь год зарядилась энергией. Вместо релакса — обслуживание его королевского величества. Пятки ему почесать не надо случаем? Или спинку?
Только хочу ему это озвучить, и прикусываю язык. Зачем подавать идиоту идеи?
— Господи, да зачем же тебе это нужно? — громко восклицаю я, размахивая руками. — Какой смысл издеваться надо мной?
— Отыграться хочу по полной программе. — В его голосе звучит откровенная издевка. — За все школьные годы, что ты мне отравила…
— Это ты меня в школе донимал! — взрываюсь я. — Ты!
Как он смеет переворачивать все с ног на голову?
Это он меня задирал, обзывал, издевался! Вспоминаю, как он однажды подсыпал мне в рюкзак муки, а там была черная физкультурная форма. Я весь день ходила белая, как привидение. Или как залил клеем мою парту прямо перед контрольной по математике. А когда я заплакала от злости, он еще и смеялся, говорил: «Ну что, Булочка, не можешь решить простые примеры?»
Но ему даже этого мало, скоро он добивает меня окончательно:
— И спать со мной будешь как миленькая.
У меня перехватывает дыхание. Что?! Что он сказал?!
— То есть — спать? — с опаской спрашиваю, отступая к стене. — Ты всерьез думаешь, я буду заниматься с тобой сексом? Если так, то подумай еще раз…
Сердце колотится как бешеное. Нет, ну это уже слишком! Одно дело — изображать парочку на публике, совсем другое — интим.
— Каким сексом, Булочкина? — он усмехается, видя мое смятение. — Я сказал — спать, а не кувыркаться. Причем спать будешь в одних труселях. И если посмеешь натянуть хоть какую-то ночнушку…
— Ты совсем офигел? — Голос срывается на визг.
В одних трусах? С НИМ? Да он что, маньяк какой-то?!
Лицо горит от стыда и возмущения, от переизбытка эмоций аж руки начинают дрожать. Хочется что-нибудь в него швырнуть — вазой по башке врезать, например.
— Вот такое условие. — Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз. — Хочешь — принимай, хочешь — нет.
